Часть первая: Утро, которое ничего не обещало
В то утро Мария проснулась от того, что за окном кричали чайки. Дубайское солнце уже вовсю жарило стеклянные стены пентхауса, и золотистый свет пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы. Она лежала ещё минуту, глядя в высокий потолок, где отражались блики от воды в бассейне этажом ниже.
Карим давно уехал на встречу. Она знала это по тишине в спальне — он всегда вставал раньше, и его утренний ритуал был таким же бесшумным, как и всё, что он делал. Мария иногда думала, что ей повезло: муж не храпел, не ходил по комнате в носках и не включал новости на полную громкость. Иногда это было даже жутковато — как будто живёшь с тенью, которая утром превращается в человека в дорогом костюме и исчезает за дверью.
Она села на кровати, провела рукой по спутанным волосам. В зеркале на стене напротив отразилась женщина, которую она сама не всегда узнавала. Три года назад, когда Карим впервые привёз её в этот город, Мария смотрела на себя с удивлением: слишком бледная, слишком северная, слишком непохожая на всех этих ухоженных жён, которые завтракают в отелях и пьют смузи у бассейна. Она тогда ещё смеялась над этим, говорила себе, что привыкнет.
Привыкла ли? Она не знала.
Мария спустила ноги с кровати, нащупала тапочки и пошла на кухню. Домработница Мей уже хлопотала у плиты — она всегда появлялась беззвучно, как привидение, и так же исчезала, когда заканчивала работу. Они обменялись короткими улыбками. Мей не говорила по-русски, Мария плохо знала английский, так что их общение строилось на жестах и полуулыбках. Иногда Марии казалось, что это единственные настоящие отношения в её дубайской жизни.
Она налила себе воды из кувшина и села за огромный стеклянный стол, за которым они с Каримом почти никогда не ужинали вместе. Он работал допоздна. Она иногда ждала его, ужинала одна с книгой, но чаще просто заказывала что-то через приложение и съедала в гостиной перед телевизором.
Телефон на столе вибрировал. Мария взяла его — сообщение от подруги из Киева. Там сейчас шёл дождь, говорилось в сообщении. Обычный осенний дождь. Мария улыбнулась и тут же почувствовала, как привычная тоска сжала что-то внутри. От этих сообщений всегда веяло другой жизнью — той, в которой она была просто Машей, а не Марией из Дубая, женой богатого арабского бизнесмена.
Потом она открыла почту. И замерла.
Пришло письмо от благотворительного фонда «Надежда». Они присылали ежемесячные отчёты. Мария подписалась на них ещё полгода назад, когда случайно наткнулась на сайт фонда в соцсетях. Тогда ей показалось, что это единственное, что она может сделать, чтобы чувствовать себя нужной. Карим давал ей деньги на личные расходы — суммы, которые в Киеве могли бы считать состоянием. Она почти ничего не тратила. И однажды решила, что хотя бы часть должна пойти туда, где это действительно важно.
Отчёт был стандартным: списки поступлений, расходов, фотографии с мероприятий. Мария машинально пролистывала, пока не зацепилась за один снимок.
Группа детей в актовом зале. Серьёзные лица, яркие шарики, табличка «День рождения». Все улыбались, но улыбки были разными — кто-то смотрел в камеру с вызовом, кто-то стеснительно опускал глаза, а один мальчик смотрел прямо в объектив так, будто видел что-то за пределами кадра.
Тёмные волосы. Упрямый взгляд. Маленькая родинка над левой бровью.
Мария сжала телефон так, что побелели костяшки пальцев. Она смотрела на это лицо и не могла дышать. Сердце колотилось где-то в горле, и в ушах вдруг зашумело так, будто она стояла под водопадом. Это была не просто случайная похожесть. Это была та самая линия брови, тот самый разрез глаз — до жути знакомый, до боли родной.
Она поставила телефон на стол, встала, подошла к окну и упёрлась ладонями в прохладное стекло. За окном сверкал город, уходили в небо небоскрёбы, и солнце отражалось в миллионах окон. А она смотрела в своё отражение и видела только растерянную женщину, которая вдруг столкнулась с прошлым, о котором не рассказывала даже мужу.
Потому что прошлое всегда настигает. Это был главный урок, который Мария выучила ещё в детстве. Прошлое может молчать годами, таиться в углу памяти, притворяться, что его нет. А потом — бах. И оно смотрит на тебя с фотографии.
Она вернулась к столу, села и снова открыла письмо. Увеличила снимок. Мальчику было лет семь — может, восемь. Худенький, в слишком большой футболке, с прилипшей к виску прядью волос. И эта родинка. Она точно помнила эту родинку — в точности такую же, как у человека, которого она старалась не вспоминать.
Мария закрыла телефон, сунула его в карман домашнего халата и пошла в ванную. Вода из крана лилась холодная, она умылась и долго смотрела на своё отражение в зеркале. Капли стекали с подбородка, и она вытерла их рукой.
«Это просто совпадение, — сказала она себе. — Такие вещи случаются. Всего лишь фотография, просто мальчик с похожей чертой».
Но внутри уже что-то перевернулось. Что-то, что она три года прятала в самый дальний ящик памяти, теперь скреблось оттуда, требуя внимания.
Мария взяла телефон и написала в фонд: «Здравствуйте! Скажите, пожалуйста, можно ли узнать подробнее о детях на фото? Особенно интересует мальчик…» Она не договорила, стёрла, написала снова: «Хочу сделать адресное пожертвование на одного из ребят». Ей показалось это безопасным объяснением. Так она могла получить информацию, не вызывая подозрений.
Ответ пришёл через два часа. Доброжелательный, стандартный: «Конечно, мы рады, что вы хотите помочь! Мальчика на снимке зовут Максим, ему 7 лет, он у нас уже третий год. Если хотите оформить адресную помощь, мы отправим вам анкету».
Мария сидела за столом и смотрела на экран. Максим. Семь лет. Третий год в детском доме. Она считала в уме: семь лет, значит родился в 2018 году. Если он попал туда три года назад, значит где-то в 2022 году что-то случилось.
В тот вечер она почти не спала. Карим вернулся поздно, лёг рядом, но она притворилась спящей. Слышала его спокойное дыхание, чувствовала тепло его руки на своей талии — жест привычный, автоматический. А сама смотрела в тёмный потолок и считала цифры.
2018 год — тогда ей было 22. Она жила в Киеве, работала в маленьком кафе на Подоле, снимала комнату в коммуналке. Как она могла забыть тот год? Как можно забыть человека, который был частью твоей жизни, даже если эта часть была болезненной?
Она попыталась представить, что Карим когда-нибудь узнает. Нет. Этого не должно случиться. Она и сама не знала всего — только туманные обрывки, случайные слова, одну ночь, которая изменила всё. А может, и не изменила. Может, она просто придумала себе драму.
Но теперь был мальчик. С этой родинкой. С этим взглядом.
На следующий день Мария оформила адресную помощь. Она перевела сумму на счёт фонда и указала в назначении: «для Максима». Это было легко — просто нажать несколько кнопок и ввести код подтверждения. А потом она почувствовала, что сделала что-то важное. Или, наоборот, что перешла черту, за которой уже нет возврата.
Часть вторая: Три месяца тишины
Три месяца Мария переводила деньги. Сначала небольшие суммы, потом больше. Каждый месяц она получала отчёт — короткое письмо с фотографиями, благодарностью, иногда запиской от воспитателей: «Максим очень рад вашей заботе. Он хороший мальчик, немного стеснительный, но добрый».
Она не отвечала на эти письма — просто переводила деньги и молча смотрела на снимки. На одном из них Максим держал в руках нарисованную открытку. Мария увеличила изображение и разглядывала кривые буквы: «Спасибо». Почему-то именно это письмо заставило её заплакать. Она сидела на кухне, держала телефон в руках, и слёзы капали на стеклянную столешницу. Мей подошла, хотела спросить, но Мария махнула рукой — всё в порядке, просто устала.
А потом она поняла, что остановиться уже не может. Каждый месяц она с нетерпением ждала новостей, как будто это был её собственный ребёнок. Она думала о мальчике в детском доме, представляла, как он просыпается, как ест, как играет с другими детьми. Ей хотелось купить ему тёплую одежду, книжки, хорошие кроссовки. Она даже начала узнавать, можно ли отправлять посылки. Оказалось — да, можно. Но нужно было указывать обратный адрес. Она не решилась.
Вместо этого она просто переводила деньги и ждала. Ждала, когда же она сможет увидеть его настоящего. Или, наоборот, когда эта одержимость пройдёт.
Она не рассказала Кариму. Как сказать мужу, что ты три месяца тайно переводишь его деньги на счёт детского дома? Что ты хочешь знать о мальчике, которого никогда не видела? Что в этом мальчике тебе чудится что-то, связанное с прошлым, о котором ты молчишь?
Она боялась. Не его гнева — Карим мог быть вспыльчивым, но она знала, что он способен понять, если объяснить. Она боялась вопроса «почему». Потому что на этот вопрос у неё не было простого ответа.
Однажды вечером они сидели на террасе. Внизу светился город, и воздух пах жасмином. Карим пил кофе, читал какие-то документы на планшете. Мария сидела рядом, и ей вдруг захотелось рассказать всё. Просто взять и выложить — про тот год, про человека, про фотографию, про мальчика. Она открыла рот, но он заговорил первым:
— Ты выглядишь уставшей. Всё в порядке?
Она кивнула.
— Просто бессонница. Жара.
Он положил руку на её ладонь, мягко сжал.
— Если что-то беспокоит, ты можешь сказать.
— Знаю, — ответила она, и в голосе прозвучала фальшивая лёгкость.
Она так и не сказала.
А через месяц всё рухнуло.
Часть третья: Стеклянный стол
Карим вернулся домой рано — для него «рано» означало четыре часа дня. Обычно в это время он был на переговорах или в офисе. Но сегодня, судя по его виду, встреча отменилась, или он просто устал. Он снял пиджак, бросил на кресло в гостиной и пошёл на кухню.
Мария готовила ужин. Обычно они заказывали еду, но иногда она хотела сделать что-то сама — просто чтобы занять руки и не думать. Сегодня она решила сделать борщ, потому что вчера приснилась мама и киевская кухня, пахнущая свежим хлебом и укропом. Она нарезала свёклу и морковь, когда в кармане халата завибрировал телефон.
Она не сразу услышала — музыка на фоне, звук воды, запах жареного лука. Но Карим услышал. Он стоял в дверях кухни и смотрел на неё.
— Почему твой телефон вибрирует? — спросил он. — Ты не слышишь?
— Сейчас, — сказала она, вытирая руки о полотенце и потянувшись к карману.
Но он уже подошёл, мягко взял её за руку, вытащил телефон.
— Карим, отдай, — сказала она, и в голосе проскользнуло что-то похожее на панику.
Он не слушал. Он смотрел на экран, на открытое уведомление: «Спасибо за пожертвование в фонд «Надежда». Ваш платёж на сумму…»
— Что это? — спросил он тихо, но в тишине кухни его голос прозвучал оглушительно.
— Это я, — сказала Мария. — Я переводила деньги в детский дом. В благотворительный фонд.
— Ты переводила мои деньги в какой-то фонд? — Он смотрел на неё так, будто видел впервые.
— Да. Я хотела помочь. Это был мой личный счёт.
— Личный счёт, — повторил он. — Который я пополняю. Каждый месяц.
Мария молчала. Всё внутри заледенело, и она знала: сейчас он откроет историю операций. И увидит, что это не разовое пожертвование.
Он провёл пальцем по экрану, и его лицо начало меняться. Сначала недоумение. Потом раздражение. Потом что-то гораздо более тяжёлое — смесь обиды и унижения.
— Три месяца, — произнёс он и поднял на неё глаза. — Ты три месяца тайно выводила мои деньги.
— Это не то, что ты думаешь, — прошептала Мария.
Она хотела сказать больше, объяснить, но голос застрял в горле. Как объяснить человеку, который привык контролировать всё, что он просто не поймёт? Как рассказать о мальчике с родинкой, если сама не понимаешь до конца?
— Я не крала у тебя, — сказала она, но голос дрожал. — Я просто… помогала. Я хотела помочь детям.
— Тайно, — выделил он это слово. — Без моего ведома. Три месяца ты что-то делала за моей спиной.
Он швырнул телефон на стеклянный стол. Тот глухо ударился, и чашка с чаем подпрыгнула на блюдце. Мария вздрогнула.
— Это не деньги, Мария, — сказал он, и в его голосе появилась та жёсткость, которую она слышала только в разговорах с партнёрами. — Это доверие. Ты нарушила доверие. Зачем тебе было это скрывать? Я бы согласился на любую сумму, если бы ты просто спросила.
— Я не хотела, чтобы ты знал, — вырвалось у неё.
— Почему? — Он подошёл ближе, и она инстинктивно отступила, упёрлась спиной в кухонный гарнитур. — Что ты скрываешь? Это просто детский дом или есть что-то ещё?
Она молчала. Не могла смотреть ему в глаза.
— Я вижу, — сказал он. — Там есть что-то ещё.
Карим прошёлся по кухне, провёл рукой по волосам. Мария видела, как он пытается успокоиться, взять себя в руки.
— Скажи мне прямо, — произнёс он. — Зачем тебе этот фонд? Что там?
— Я не могу, — сказала она, и голос её был тонким, почти неживым.
— Не можешь или не хочешь? — Он повернулся к ней, и глаза его потемнели. — Я даю тебе всё, что ты просишь. Но ты не можешь быть честна со мной?
— Карим, пожалуйста…
— Нет, — сказал он. — Я хочу знать. Сейчас.
Она стояла перед ним босая, в лёгком халате, с дрожащими пальцами, и чувствовала, как вся она — от макушки до пят — покрывается холодным потом.
— Три года, — сказал он и, кажется, сам удивился тому, как дрожит его голос. — Я дал тебе всё. Я никогда не спрашивал, куда ты тратишь деньги. Почему ты решила, что я не пойму?
— Потому что это личное! — выкрикнула она и тут же зажала рот ладонью.
В кухне повисла тишина. Только где-то в гостиной тикали часы, и вода в чайнике начинала закипать.
— Личное, — повторил Карим. — Что значит «личное»?
Она не ответила.
— Ты что-то скрываешь от меня, — сказал он. — Что-то важное. И я хочу знать, что именно.
Мария подняла на него глаза. В них стояли слёзы, но она сдерживалась. Она знала, что если заплачет, он смягчится, но сейчас не хотела этого. Сейчас она хотела, чтобы он злился. Потому что гнев лучше, чем правда.
— Я не могу тебе сказать, — произнесла она. — Не сейчас. Просто не могу.
Карим смотрел на неё долго, и его лицо менялось. Злость уступала место чему-то другому — более горькому.
— Тогда уходи, — сказал он.
Мария замерла.
— Что?
— Ты слышала. Собирай вещи и уходи. Пока ты не готова говорить, ты не можешь здесь оставаться.
— Ты серьёзно? — спросила она.
— А ты серьёзно? — переспросил он. — Ты три месяца обманывала меня, и теперь говоришь, что я должен просто принять это?
— Это не обман!
— А что это? — он повысил голос. — Это был секрет? Тайна, которую ты хранила? Если это не обман, объясни мне — что это? Прямо сейчас.
Мария стояла и молчала. Она не могла. Не могла сказать ему про прошлое, про мужчину, про мальчика. Это было её личное, её собственная боль, которую она не хотела делить даже с ним.
— Уходи, — повторил Карим. — Я не хочу видеть тебя сейчас. Собери вещи и уйди. Потом, когда ты будешь готова говорить, мы решим, что дальше.
Она не верила. Она смотрела на него, как на чужого. Где тот мужчина, который обещал защищать её от всего мира? Где тот, кто держал её за руку в самые трудные моменты?
— Ты не имеешь права, — сказала она.
— Имею. Я имею право знать, что происходит в моём доме. И пока ты не готова ответить, тебе здесь не место.
Он вышел в коридор, сорвал с вешалки её пальто, бросил к ногам чемодан — старый, покрытый пылью, который стоял в шкафу без дела.
— Собирай вещи, — сказал он. — Я не хочу, чтобы ты оставалась здесь с этим секретом.
Мария не плакала. Она сделала что-то, что не ожидала даже от себя — она подошла к чемодану и начала складывать вещи. Молча, без истерик, без слёз. Она складывала джинсы, футболки, какие-то мелочи, сама не зная, что именно берёт. А Карим стоял в дверях и смотрел на неё.
Когда она застегнула чемодан и подняла на него глаза, он уже не выглядел злым. Он выглядел усталым.
— Я не прощаюсь, — сказала она. — Я не говорю «прощай».
— Хорошо, — сказал он. — Значит, я жду объяснений.
— Ты не поймёшь.
— Дай мне шанс.
Она прошла мимо него, почти задела плечом. Домработница Мей стояла в коридоре, опустив глаза. И когда дверь за Марией закрылась — тихо, почти вежливо — она услышала, как за стеклянной стеной затих шум города.
Она стояла в коридоре с чемоданом, смотрела на закрытую дверь, и где-то внутри неё росла пустота. Она не знала, что делать. Не знала, куда идти. Но одно она поняла точно — она не вернётся, пока не найдёт ответ на вопрос, который мучил её все эти месяцы.
Она достала телефон, открыла письмо от фонда и посмотрела на фотографию мальчика.
— Я найду тебя, — прошептала она. — Я должна знать правду.
Она вызвала такси, села на заднее сиденье, назвала адрес отеля — дешёвого, но приличного, в районе Деиры. Водитель включил музыку, и она смотрела в окно на мелькающие небоскрёбы, на огни, которые зажигались один за другим, и впервые за три года поняла, что она совсем одна в этом городе.
Она забронировала номер, заплатила, поднялась на лифте. В номере пахло дешёвым кондиционером и хлоркой. Она легла на узкую кровать, уставилась в потолок и начала думать. О том, как жила раньше, о своей жизни до Карима, о той ночи, которая изменила всё. И о мальчике с родинкой над бровью.
Она заснула только под утро, и ей снились огромные заснеженные поля и чей-то голос, который звал её по имени.
Часть четвёртая: Прошлое открывает дверь
Прошло два дня. Или три. Мария сбилась со счёта. Она жила в отеле, заказывала еду в номер, выходила в город только один раз, чтобы купить зубную щётку и дешёвый телефон — тот, что был с ней, она выключила и спрятала в сумку.
Карим не звонил. Она не знала, что лучше — хочет ли она, чтобы он позвонил, или боится этого. В глубине души она понимала, что он ждал, что она сама придёт и объяснит. Но она не могла. Пока она не знала наверняка, она не могла никому ничего рассказывать.
На четвёртый день она позвонила в фонд. Сказала, что хочет приехать лично — познакомиться с детьми, посмотреть, что можно сделать ещё. Ей ответили доброжелательно, сказали, что приглашают её, но нужно будет дождаться удобного времени, заполнить анкету, пройти инструктаж. Она согласилась на всё.
В день встречи она надела самое простое, что у неё было, — джинсы и светлую рубашку. В такси она молчала, смотрела на мелькающий пейзаж и думала о том, что увидит через несколько минут.
Детский дом был не в самом центре, а в пригороде, где среди песка и редких пальм стояли невысокие здания. Она вошла через главный вход, и её встретила женщина в строгом костюме с бейджиком «Аида».
— Вы Мария? — спросила она с лёгким акцентом.
— Да, — ответила Мария. — Я хотела бы увидеть Максима.
— Конечно. Пойдёмте, я покажу.
Они прошли через холл, мимо комнат с игрушками и детскими рисунками на стенах. Везде было чисто, аккуратно, но чувствовалась та особенная казённая атмосфера, которая всегда сопутствует таким местам — даже самым ухоженным.
Аида привела её в маленькую гостиную.
— Посидите здесь, я позову Максима. Только, пожалуйста, не пугайте его. Он немного… замкнутый.
Мария кивнула. Она села на диван и сложила руки на коленях, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце.
Прошло несколько минут. Потом дверь открылась, и в комнату вошёл мальчик.
Он был точно таким же, как на фото: тёмные волосы, серьёзные глаза, маленькая родинка над бровью. На нём была синяя футболка и спортивные штаны — слишком короткие, будто он вырос из них. Он смотрел на неё с настороженностью, как смотрят дети, которые привыкли, что взрослые приходят и уходят.
— Максим, это Мария, — сказала Аида мягко. — Она хочет познакомиться с тобой.
Мальчик молчал. Мария почувствовала, как пересохло в горле.
— Привет, — сказала она, и голос её сорвался. — Меня зовут Маша.
Он ничего не ответил, но подошёл ближе и сел на противоположный конец дивана.
— Я принесла тебе подарок, — сказала она и достала из сумки маленький пакет. Там были новые карандаши и альбом для рисования. Она не знала, что он любит, но почему-то ей показалось, что он умеет рисовать.
Максим взял пакет, посмотрел на него, потом на неё.
— Спасибо, — сказал он тихо.
И в этом коротком слове было столько одиночества, что Мария почувствовала, как глаза начинает щипать.
Она хотела спросить его: где твои родители, почему ты здесь, как ты попал сюда? Но не могла. Она просто сидела и смотрела на него, и в душе вскипало что-то горячее, почти болезненное.
Через полчаса Аида мягко сказала, что Максиму пора на занятие. Мальчик встал, взял альбом и карандаши, но на секунду остановился у двери и посмотрел на Марию.
— Ты ещё придёшь? — спросил он.
— Да, — ответила она. — Я обязательно приду.
Он кивнул и вышел. А она осталась сидеть в пустой комнате и не могла пошевелиться.
Аида подошла и села рядом.
— Вы хорошо с ним поладили. Это редкость. Он обычно не подпускает взрослых так быстро.
— Сколько он здесь? — спросила Мария.
— Почти три года. Он попал к нам, когда ему было четыре.
— А его родители?
Аида помедлила.
— Его мать погибла, — сказала она. — Отец… нет данных. Его привезла соседка, которая нашла ребёнка одного в квартире. Она сказала, что мать умерла, а отца никто никогда не видел. Мы пытались найти родственников, но безрезультатно.
Мария кивнула, и внутри неё всё оборвалось.
«Четыре года назад, — думала она. — Три с половиной года назад. Это совпадает».
— Я хочу помогать ему, — сказала она. — Я хочу быть его опекуном. Или хотя бы регулярно навещать его.
Аида посмотрела на неё с удивлением.
— Это большая ответственность.
— Я знаю. Но я хочу это сделать.
Она сказала это и не знала, правильно ли поступает. Но в душе было чувство, что она наконец нашла свой путь. Путь, который выведет её к правде.
Она вернулась в отель, села на кровать и открыла телефон. За эти дни она несколько раз видела пропущенные звонки с номера Карима, но не перезванивала.
Сегодня она решила набрать его сама.
— Да, — ответил он коротко, и в голосе его была усталость.
— Карим, — сказала она. — Я знаю, что ты не поймёшь. Но я должна рассказать тебе то, что не рассказывала никому. Если ты готов слушать.
— Я слушаю, — сказал он.
Часть пятая: Откровение на холодном балконе
Мария взяла такси и поехала обратно. Она не знала, что скажет, как подойдёт к этой теме, но знала — больше нельзя ждать. Каждый день молчания делал пропасть между ними шире.
Она поднялась на лифте, прошла по коридору, остановилась у двери пентхауса. Сделала глубокий вдох и нажала кнопку звонка.
Карим открыл почти сразу. Он выглядел так, будто не спал несколько ночей — под глазами залегли тени, рубашка была расстёгнута на верхние пуговицы, и он держал в руках чашку остывшего кофе.
— Проходи, — сказал он.
Она вошла. Дом был чистым и тихим — как всегда. Но сейчас эта тишина давила.
Они прошли на кухню, сели за тот самый стеклянный стол. Мария заметила, что чашка с чаем исчезла, но на стекле осталось маленькое пятно. Почему-то она запомнила это пятно.
— Карим, — начала она и замолчала.
— Я слушаю, — сказал он. — Ты хотела что-то сказать.
Она смотрела в стол, собираясь с мыслями.
— Я не рассказывала тебе о своей жизни до того, как мы встретились, — начала она. — Не потому что я тебе не доверяю. Потому что стыдно. Это стыдно и больно.
— Я тебя не осуждаю, — сказал он, но в голосе всё ещё чувствовалась настороженность.
— В 2017 году я жила в Киеве, — начала она. — У меня был парень. Саша. Мы встречались почти два года, я думала, что люблю его. Я была молодая, глупая. А он был… сложным. Он мог быть нежным, когда хотел. Мог быть жестоким. Я не понимала этого тогда. Я думала, что просто мы не подходим друг другу.
Карим молчал.
— В 2018 году я забеременела, — сказала она, и голос её дрогнул. — Я сказала ему. Он… он не обрадовался. Он сказал, что не готов. Он сказал, что если я оставлю ребёнка, он уйдёт.
— И что ты сделала? — спросил Карим.
— Я хотела оставить, — сказала Мария. — Я думала, что люблю его достаточно, чтобы мы справились. Но он ушёл. Собрал вещи и ушёл. Я осталась одна. Я была без денег, без работы, в маленькой
