Вечерний Дубай тонул в жарком блеске огней, а за стеклянными стенами роскошной виллы накрывали семейный ужин. За длинным столом собралась вся арабская родня: мужчины в белых кандурах, женщины в дорогих абайях, дети, тетки, старший брат мужа. Украинская невестка старалась быть незаметной, улыбалась, помогала на кухне и верила, что хотя бы сегодня ее примут как свою.
Но в этом доме она все еще оставалась чужой.
Все началось с пропавшей фарфоровой чашки. Свекровь даже не стала искать виноватого долго. Ее холодный взгляд сразу остановился на молодой жене сына. Одного намека оказалось достаточно, чтобы воздух в кухне стал тяжелым, а все гости замолчали.
Муж стоял рядом и молчал. Он видел, как его мать унижает женщину, которую сам привел в этот дом, но не сделал ни шага. Для него оказалось проще опустить глаза, чем защитить жену перед семьей.
А потом свекровь взяла грязную мокрую тряпку и бросила ее невестке прямо в грудь.
На светлой блузке расплылось серое пятно. В кухне стало так тихо, что слышно было, как капает вода из крана. Все ждали слез, крика, оправданий или бегства. Богатая семья уже решила, что чужая девушка сломается под их взглядами.
Но она не заплакала.
Она медленно подняла тряпку, отжала ее над раковиной и посмотрела на мраморный пол. В ее молчании было что-то такое, от чего первой напряглась домработница, а затем побледнел муж.
Украинская невестка не стала спорить. Она просто закатала рукава и начала мыть пол — медленно, тщательно, будто стирала не грязь, а чужую ложь. И уже через несколько минут вся богатая арабская семья замерла от того, что увидела.
Она мыла пол не как служанка.
Она мыла его как хозяйка.
В каждом ее движении было столько спокойного достоинства, что старшая сестра мужа, Фатима, поперхнулась чаем. Тетка со стороны свекра, которая до этого лениво обмахивалась веером, застыла с открытым ртом. А свекровь, Умм Халид, стояла у мраморного островка посреди кухни и не могла отвести взгляд от рук невестки.
Тишина звенела.
Первым не выдержал старший брат мужа, Тарик. Он кашлянул и сказал в сторону, ни к кому конкретно не обращаясь:
— Может, хватит уже?
Но Умм Халид даже не посмотрела в его сторону.
А невестка продолжала мыть пол. Она двигалась от центра к краям, методично, без суеты. Домработница Мариам, филиппинка лет пятидесяти, которая проработала в этом доме пятнадцать лет, стояла у плиты и кусала губу. Она-то знала, кто на самом деле разбил эту чашку.
Знала, но молчала.
Потому что правду здесь говорили только те, кому позволяли.
Муж, Халид, наконец отмер. Он шагнул к жене, взял ее за локоть.
— Оксана, перестань.
Она подняла на него глаза. Ни слезинки. Только спокойный, ровный взгляд.
— Я почти закончила, Халид. Еще минуту.
И он отступил. Просто отпустил ее локоть и отошел к окну, как будто его позвали срочным звонком. Хотя телефон молчал.
В этот момент Умм Халид что-то почувствовала. Что-то пошло не так, как она планировала. Она хотела унизить — а получилось… что-то другое. И она не могла понять, что именно.
Оксана поднялась с колен, выжала тряпку в последний раз и повесила ее на край раковины. Затем повернулась к свекрови и сказала тихо, но так, что услышали все:
— Пол чистый. Могу я теперь помочь с ужином?
И вот тут случилось то, чего никто не ожидал.
Умм Халид заплакала.
Не зарыдала, нет. Просто по щекам потекли слезы, размазывая дорогую пудру. Она стояла посреди собственной кухни, в окружении всей семьи, и не могла выдавить ни слова.
Потому что впервые за много лет кто-то ответил на ее жестокость не страхом и не злостью. А достоинством, на которое у нее самой уже не осталось сил.
Полгода назад
Они познакомились в Киеве, в октябре. Холодный дождь, пробки, мокрые листья на тротуарах. Оксана тогда работала администратором в частной стоматологической клинике на Подоле. Халид приехал лечить зубы по рекомендации партнера по бизнесу. Вообще-то он собирался лететь в Швейцарию, но что-то пошло не так с визой, и партнер сказал — да брось, в Киеве отличные врачи, сам проверял.
Он зашел в клинику — высокий, смуглый, в идеально сидящем пальто, хотя такое пальто в Киеве в октябре носить было еще рановато. Замерз, бедный. Оксана это сразу заметила, предложила чай.
— У вас есть зеленый с мятой? — спросил он на хорошем английском.
— Есть просто зеленый, — ответила она. — Без мяты. Но могу добавить лимон.
— Давайте с лимоном.
Она заварила ему пакетик «Липтона», кинула кружок лимона в пластиковый стаканчик. Он смотрел на нее так, будто она делала что-то невероятно сложное. Потом, уже позже, он признался, что влюбился именно в этот момент. Не в улыбку, не в глаза. В то, как она отрезала лимон — аккуратно, без суеты, на обычной пластиковой доске.
Он пришел на следующий день. Якобы забыл записаться на повторный прием. Потом еще раз. На третий день Оксана спросила прямо:
— У вас что, все зубы болят?
— Нет, — честно ответил он. — Только один. Но я хочу пригласить вас на ужин.
Ей было двадцать шесть. У нее за плечами были неудачные отношения с однокурсником, которые тянулись четыре года и закончились пшиком, ипотека на однушку на Троещине и мама в Полтаве, которая каждый воскресный звонок начинала с вопроса «ну что, дочка, когда замуж?».
Халид был другим.
Он говорил мало, но слушал внимательно. Не хвастался деньгами, хотя по всему было видно, что деньги у него есть. Не давил, не торопил. Просто был рядом. Они гуляли по осеннему Киеву, он мерз в своем тонком пальто, но ни разу не пожаловался. Она купила ему шарф на Андреевском спуске — толстой вязки, серый, пахнущий овечьей шерстью. Он носил его не снимая три дня.
Через месяц он сказал:
— Выходи за меня.
Она рассмеялась. Он не смеялся.
— Я серьезно. Поехали со мной в Дубай. Я покажу тебе свою жизнь. Если не понравится — вернешься. Я куплю тебе билет в любой момент.
— А если понравится?
— Тогда останешься.
Мама в Полтаве была в шоке. Подруги крутили пальцем у виска. Коллеги шептались за спиной. Но Оксана уже знала — она поедет. Не потому что «арабский принц» и все такое. А потому что Халид смотрел на нее так, как никто никогда не смотрел. Как будто она была не просто симпатичной девушкой с хорошей фигурой, а чем-то важным. Чем-то, что нельзя потерять.
Она уволилась из клиники за две недели. Продала машину — старенький «Фольксваген», который скорее стоял, чем ездил. Собрала два чемодана. Маме оставила ключи от квартиры и сказала:
— Если что — через месяц вернусь. Ты только не паникуй раньше времени.
Мама паниковала сразу.
В самолете Оксана впервые за весь этот сумасшедший месяц почувствовала страх. Не за себя — за него. За Халида. Она ведь почти ничего о нем не знала. Ну, бизнес, семья, дом в Дубае. А что за бизнес? Какая семья? Она летела в чужую страну к человеку, с которым провела от силы месяц, и собиралась стать его женой.
Стюардесса предложила шампанское. Оксана отказалась. Ей нужно было подумать.
Но когда самолет пошел на посадку и в иллюминаторе показался ночной Дубай — весь в огнях, как гигантская елка, — страх отступил. Она вдруг поняла, что ей интересно. Просто чертовски интересно, что будет дальше.
Первый месяц
Первые две недели были как в сказке.
Халид снял для нее номер в отеле «Адрес Даунтаун», с видом на Бурдж-Халифу. Она просыпалась утром, открывала шторы и видела этот небоскреб, уходящий в небо. Иногда верхушка башни скрывалась в облаках, и казалось, что здание вообще не заканчивается — просто уходит в какую-то другую реальность.
Они гуляли по Дубай Моллу, и Халид покупал ей все, на что она бросала взгляд дольше двух секунд. На третьей секунде он уже доставал карту. Оксана пыталась сопротивляться, но он только улыбался:
— Привыкай. Это нормально.
Она не привыкала. Она чувствовала себя неловко. В Киеве она сама зарабатывала, сама платила ипотеку, сама решала свои проблемы. А тут за нее платили. Много. И ждали, что она будет этому рада.
Она пыталась быть рада. Честно пыталась.
Через две недели Халид сказал, что пора знакомиться с семьей.
— Они ждут нас завтра на ужин. Мама хочет тебя видеть.
— Мама? — у Оксаны екнуло сердце. — Ты ей рассказывал обо мне?
— Конечно. Я сказал, что встретил женщину, на которой хочу жениться.
— И она что?
— Она хочет познакомиться.
По его тону Оксана поняла: что-то не так. Но спрашивать не стала. Решила — сама увидит.
Вилла семьи Аль-Мактум (Халид был дальним родственником правящей семьи, но об этом Оксана узнала позже) находилась в районе Джумейра. Огромный белый дом за высоким забором, пальмы, бассейн, несколько машин у входа. Когда они подъехали, Оксана машинально поправила платок на голове. Она купила его специально для этого визита — легкий, шелковый, бежевый. Халид сказал, что это не обязательно, но будет знаком уважения.
В доме пахло специями и дорогими духами.
Первой их встретила домработница Мариам — маленькая филиппинка с усталыми глазами и быстрыми движениями. Она взяла у Оксаны легкий пиджак и прошептала по-английски:
— Будьте осторожны. Госпожа сегодня не в духе.
Оксана не успела спросить, что это значит. Из гостиной уже выплывала Умм Халид — высокая женщина лет шестидесяти, в черной абайе, расшитой золотыми нитями. Пахло от нее сандалом и чем-то терпким. Она посмотрела на Оксану так, как смотрят на вещь, которую заказали в интернете, а привезли не совсем то, что на фото.
— Здравствуйте, — сказала Оксана по-английски. — Очень рада познакомиться.
— Здравствуй, — ответила Умм Халид и перевела взгляд на сына. — Она не говорит по-арабски?
— Нет, мама. Я же говорил.
— Жаль.
И все. Больше она к Оксане в тот вечер не обращалась.
Ужин проходил в большой столовой. Кроме Умм Халид и Халида, были еще старший брат Тарик, его жена Лейла, сестра Фатима с мужем и детьми, и какая-то дальняя тетка, имени которой Оксана так и не запомнила. Все говорили по-арабски, иногда переходя на английский, когда замечали ее растерянный взгляд. Но в основном просто говорили о своем, не обращая на нее внимания.
Оксана сидела и ковыряла вилкой рис с бараниной. Есть не хотелось. Хотелось провалиться сквозь мраморный пол.
После ужина, когда мужчины ушли курить кальян на террасу, женщины остались в гостиной. Умм Халид села напротив Оксаны и впервые за вечер обратилась к ней напрямую:
— Твоя семья кто? Чем занимаются?
— Мама — учительница. Папа умер, когда мне было десять.
— Учительница, — повторила Умм Халид так, будто это было что-то неприличное. — А ты сама? Работаешь?
— Работала. В стоматологической клинике.
— Администратором.
Повисла пауза. Лейла и Фатима переглянулись.
— Понятно, — сказала Умм Халид и поднялась с дивана. — Доброй ночи.
Это «понятно» прозвучало как приговор.
Три месяца ада
После свадьбы все стало хуже.
Свадьба была скромной — если это слово вообще применимо к арабской свадьбе. Но по местным меркам — очень скромной. Никакого отдельного женского зала с танцами до утра, никаких сотен гостей. Только близкие родственники, человек сорок. Оксану нарядили в традиционное платье, сделали сложный макияж, который ей совершенно не шел, и вывели к гостям как экспонат.
Умм Халид весь вечер сидела с каменным лицом. Она не сказала ни одного доброго слова. Даже когда Халид надел Оксане кольцо, даже когда все кричали «мабрук» и осыпали молодых лепестками роз, свекровь молчала.
Потом они переехали в дом Халида — отдельную виллу поменьше, но тоже роскошную. Оксана надеялась, что теперь-то начнется нормальная семейная жизнь. Что они будут жить вдвоем и строить свой мир.
Не тут-то было.
Умм Халид приезжала через день. Без предупреждения. Просто входила в дом (у нее были ключи), осматривала кухню, проводила пальцем по полкам, проверяла, как выглажены рубашки сына. И всегда находила, к чему придраться.
— Почему ты готовишь эту еду? Халид не ест свинину, ты знаешь?
— Я и не готовлю свинину, — спокойно отвечала Оксана. — Это курица.
— Почему она так пахнет? Какие специи ты используешь?
— Паприка, куркума, немного чеснока…
— Халид не любит чеснок. Убери это.
Оксана убирала. Она пыталась угодить. Готовила арабские блюда по рецептам из интернета, учила арабский с репетитором по скайпу, носила закрытую одежду, хотя в Дубае от туристок в шортах никто не падал в обморок. Она делала все, чтобы стать «своей».
Но ничего не помогало.
Однажды она случайно услышала разговор Умм Халид с Фатимой. Они сидели в гостиной, думая, что Оксана ушла наверх.
— Зачем он ее привез? — говорила Умм Халид. — Здесь столько хороших девушек из приличных семей. Ливанки, сирийки, даже египтянки — но свои, арабские. А эта кто? Славянка. У них нет ни традиций, ни веры, ничего. Она даже Коран ни разу не открывала.
— Мама, Халид ее любит, — пыталась успокоить ее Фатима.
— Любит! — фыркнула свекровь. — Любовь проходит. А жена остается. И что это будет за жена? Она даже не знает, как правильно принимать гостей. Ты видела, как она накрывает стол? Как будто для прислуги.
Оксана стояла на лестнице, вцепившись в перила. В горле стоял ком. Она развернулась и тихо ушла в спальню. Легла на кровать и пролежала так два часа, глядя в потолок.
Вечером пришел Халид. Она ничего ему не сказала.
С того дня что-то в ней изменилось. Нет, она не стала огрызаться или жаловаться. Она просто перестала стараться понравиться.
Продолжала делать то, что делала, но уже без этого заискивающего взгляда, который так бесил ее саму. Убирала дом, готовила, улыбалась гостям. Но теперь это была не попытка заслужить одобрение. Это было просто поведение взрослой женщины, которая знает себе цену.
Умм Халид заметила перемену. И ее это разозлило еще больше.
День чашки
За три дня до того самого ужина Оксана зашла в гостевую комнату на втором этаже. Ей нужна была какая-то мелочь — кажется, запасные салфетки для сервировки. Она открыла шкаф и увидела чашку.
Ту самую фарфоровую чашку, которую Умм Халид потом будет искать.
Чашка стояла на верхней полке, за стопкой полотенец. Старинная, ручная роспись, тонкие стенки. Из того самого сервиза, который свекровь берегла как зеницу ока и доставала только по очень большим праздникам.
Оксана удивилась, но значения не придала. Подумала — наверное, кто-то из горничных переставил во время уборки. Она взяла салфетки, закрыла шкаф и ушла.
А через три дня разразился скандал.
Умм Халид с самого утра была как на иголках. Она носилась по кухне, отдавала распоряжения, переставляла тарелки, которые уже расставила Мариам. Потом вдруг замерла у серванта и громко спросила:
— Где чашка?
Все замерли.
— Какая чашка, мама? — спросила Фатима.
— Из бабушкиного сервиза. Та, с синими цветами. Ее нет.
Мариам побледнела. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но Умм Халид уже повернулась к Оксане.
— Это ты. Ты последняя была на кухне вчера вечером. Где чашка?
— Я не брала чашку, — спокойно сказала Оксана. — Я вообще не прикасалась к сервизу.
— Лгунья!
И тут Умм Халид сделала то, чего никто не ожидал. Она схватила мокрую тряпку, которой Мариам только что протирала столешницу, и бросила ее в Оксану.
Тряпка ударила в грудь. По светлой блузке расплылось серое пятно.
В кухне стало так тихо, что слышно было, как капает вода из крана.
Халид стоял в дверях. Он все видел. Оксана посмотрела на него — и не увидела ничего. Ни гнева, ни желания защитить. Только испуганный взгляд мальчика, который боится мать больше, чем любит жену.
И тогда она сделала свой выбор.
Медленно наклонилась, подняла тряпку. Отжала ее над раковиной. Закатала рукава блузки — той самой, безнадежно испорченной, — и начала мыть пол.
После
Когда Умм Халид заплакала, первой к ней подошла Фатима.
— Мама, что с тобой?
Но свекровь только мотала головой и отталкивала дочь. Она смотрела на Оксану, которая стояла у раковины и спокойно вытирала руки бумажным полотенцем. И во взгляде ее было что-то новое. Что-то, чего Оксана раньше не видела.
Стыд? Зависть? Понимание?
Тарик кашлянул и сказал громче:
— Ужин стынет. Может, сядем уже?
Все начали рассаживаться. Суета, звон приборов, детские голоса. Обычный шум большого семейного ужина. Но в воздухе все еще висело напряжение — как после грозы, когда грома уже нет, но электричество еще покалывает кожу.
Оксана села на свое место — с краю, рядом с Халидом. Он попытался взять ее за руку, но она убрала руку под стол.
— Прости, — прошептал он.
— За что? — спросила она, не поворачивая головы.
Он не ответил.
А через час, когда гости разъехались и они вернулись домой, Оксана сделала то, чего не делала никогда раньше. Она закрыла дверь спальни изнутри.
Халид остался в коридоре. Он стоял там минут пять, не зная, что делать. Потом тихо сказал:
— Я люблю тебя.
За дверью было тихо.
Он постоял еще немного и ушел вниз, на диван в гостиной.
Оксана сидела на кровати и смотрела на свои руки. Руки, которые сегодня мыли пол перед всей его семьей. Руки, которые не дрожали. Она не знала, что будет дальше. Не знала, сможет ли простить. Не знала, захочет ли вообще оставаться в этом доме, в этой стране, в этой семье.
Но одно она знала точно.
Она больше никогда не позволит никому бросать в себя грязные тряпки. Ни свекрови. Ни мужу. Никому.
На следующий день Умм Халид приехала сама. Без звонка, без обычного «я просто мимо проезжала». Она вошла в дом, когда Оксана завтракала на кухне. Халид уже уехал в офис.
Они встретились взглядами. Повисла пауза. Такая долгая, что Мариам, которая протирала столешницу, замерла с тряпкой в руке.
— Я хочу поговорить, — сказала Умм Халид.
Голос ее звучал иначе. Не было в нем привычных стальных ноток.
Оксана отодвинула тарелку и жестом пригласила свекровь сесть.
Та села. Поправила абайю. Посмотрела в окно, потом на стол, потом снова на Оксану.
— Чашку разбила не ты, — сказала она.
— Я знаю, — кивнула Оксана.
— Это Мариам. Она призналась сегодня утром. Случайно задела, когда протирала полки. Испугалась, спрятала осколки. Думала, никто не заметит.
Оксана молчала.
— Я должна извиниться, — продолжила Умм Халид. Слова давались ей с трудом, каждое как будто застревало в горле. — Я была несправедлива.
И снова тишина. Только кондиционер гудит где-то под потолком.
— Вы знаете, — сказала Оксана, глядя в чашку с остывшим кофе, — я ведь правда пыталась. С первого дня пыталась стать частью вашей семьи. Учила язык, училась готовить ваши блюда, носила вашу одежду. Я думала — если я буду достаточно стараться, вы меня примете.
Умм Халид смотрела на нее не отрываясь.
— А вчера я поняла кое-что. Я могу мыть полы. Могу терпеть оскорбления. Могу делать вид, что ничего не происходит. Но это не сделает меня своей. Потому что для вас я всегда буду чужой. Не потому что я плохая. А потому что вы так решили. С самого начала.
— Это не так, — тихо сказала Умм Халид.
— А как? — Оксана наконец подняла глаза. — Вы хотя бы раз спросили, откуда я? Какая у меня была жизнь? О чем я мечтаю? Вы просто увидели «славянку», которая «охотится за деньгами». И все. Дальше можно не думать, не узнавать, не смотреть.
Умм Халид опустила голову. Ее пальцы теребили край рукава.
— У меня тоже была свекровь, — сказала она вдруг. — Мать моего покойного мужа. Она ненавидела меня пятнадцать лет. Пятнадцать лет, каждый день. Я думала, что сойду с ума. А потом она умерла. И я пообещала себе, что никогда не буду такой. Никогда.
Она замолчала.
— И вот я здесь. Сижу перед тобой и понимаю, что стала ею. Даже хуже.
Оксана молчала. Ей нечего было на это сказать.
— Я не прошу прощения, — продолжила Умм Халид. — Потому что не заслужила. Но я хочу, чтобы ты знала — я благодарна тебе за вчерашний день. Ты показала мне то, чего я сама не могла увидеть.
— Что именно? — спросила Оксана.
— Что можно быть сильной, не унижая других.
Умм Халид встала. Она выглядела меньше, чем обычно. Как будто с нее сняли невидимый каркас, который все эти годы держал ее прямой и жесткой.
— Я не буду больше вмешиваться, — сказала она уже в дверях. — Это ваш дом, ваша жизнь. Если захочешь — приезжай в гости. Если нет — я пойму.
И ушла.
Оксана еще долго сидела за столом. Кофе совсем остыл. Мариам тихо убрала чашку и поставила новую, с горячим.
— Спасибо, — сказала Оксана.
Мариам улыбнулась — впервые за все время.
Месяц спустя
Халид перестал ночевать на диване. Но и в спальню она его не пускала. Он спал в гостевой комнате, и каждое утро оставлял у двери спальни чашку кофе и записку. Иногда с одним словом: «Прости». Иногда с длинными объяснениями, написанными корявым почерком на русском — он начал учить язык, нанял репетитора, занимался каждый вечер.
Оксана читала записки. Кофе пила. Но дверь не открывала.
Она не знала, чего ждет. Может, хотела увидеть что-то такое в его поведении, что покажет — он изменился. Не просто на словах, а по-настоящему. Что в следующий раз, когда его мать или кто-то еще попытается ее унизить, он не отвернется к окну, делая вид, что ему позвонили.
Однажды он пришел с работы раньше обычного. Оксана была на кухне, резала овощи для салата. Он встал в дверях.
— Можно с тобой поговорить?
Она кивнула, не оборачиваясь.
— Я ухожу из семейного бизнеса, — сказал он.
Нож замер над помидором. Она повернулась.
— Что?
— Я ухожу из компании. Мы с Тариком уже обсудили. Я забираю свою долю и открываю собственное дело. Без участия семьи.
— Халид, это же… Это же огромный шаг. Ты уверен?
— Я вчера сказал маме. Знаешь, что она ответила? Она сказала: «Наконец-то ты стал мужчиной».
Оксана смотрела на него и не узнавала. Перед ней стоял не тот испуганный мальчик, который прятал глаза, пока мать швыряла тряпку в его жену. Перед ней стоял взрослый мужчина с прямой спиной и твердым взглядом.
— Я не могу изменить прошлое, — сказал он. — Я трусил, я подводил тебя, я молчал, когда должен был кричать. Но я могу изменить будущее. Если ты дашь мне шанс.
Она ничего не ответила. Просто повернулась и продолжила резать помидор. Нож стучал по доске. Халид стоял и ждал.
— Салат будешь? — спросила она через минуту.
— Буду, — выдохнул он.
И это было началом чего-то нового. Очень медленного, очень осторожного. Как будто они оба шли по тонкому льду, и каждый боялся сделать лишнее резкое движение, чтобы лед не треснул.
Еще через месяц
Был вечер пятницы. Они сидели на террасе своего дома, смотрели на закат. Небо над Дубаем становилось фиолетовым, потом оранжевым, потом темно-синим. Город зажигал огни.
— О чем думаешь? — спросил Халид.
— О маме. Она звонила сегодня. Спрашивала, когда приедем в гости.
— Поедем?
— Наверное. Я скучаю по Полтаве. Там сейчас, наверное, снег.
— Снег, — повторил Халид, пробуя слово на вкус. — Я никогда не видел снега.
— Увидишь.
Она взяла его за руку. Просто взяла и держала. Без слов, без обещаний, без гарантий.
Умм Халид приезжала раз в две недели — строго по приглашению. Она больше не заходила без стука, не проверяла полки, не критиковала еду. Иногда они втроем ужинали, и это было… нормально. Не идеально, не душевно. Просто нормально. Как будто они были обычной семьей, а не полем боя.
Однажды Умм Халид привезла подарок — небольшую коробку, завернутую в шелковую бумагу.
— Это тебе, — сказала она Оксане.
В коробке лежала фарфоровая чашка. Не из того самого сервиза, но очень похожая. Синие цветы, тонкие стенки, золотой ободок.
— Я нашла ее в антикварной лавке в Старом городе. Три дня торговалась.
Оксана вертела чашку в руках. Она была красивая. Очень красивая. И очень хрупкая.
