Дорога
Машина пахла кожей и чем-то древесным. Марийка сразу прижалась носом к стеклу, но не от восторга — скорее от усталости. Кроссовки оставляли мокрые следы на коврике, и Елена то и дело поглядывала вниз, на эти следы, и каждый раз чуть морщилась.
Я сидел спереди. Водитель Геннадий вёз через центр, но из-за ливня всё встало намертво. Дворники не справлялись. Геннадий включил радио — какой-то разговорный канал, и ведущий бубнил про погоду, про то, что осень в этом году ранняя.
Елена молчала. Марийка тоже молчала. Но по-разному. Марийка молчала, потому что засыпала — голова клонилась вбок, потом дёргалась, потом опять клонилась. А Елена молчала, потому что не знала, куда деться. Она сидела на самом краю сиденья, спина прямая, сумка на коленях, как щит.
— Куда именно? — спросил Геннадий.
— Улица Залужная, сорок два, — сказала Елена. Голос ровный, но тихий.
Я знал этот район. Частный сектор на окраине. Дома старые, некоторые ещё послевоенные. Дороги там — это отдельная песня, особенно в дождь.
Мы ехали минут сорок. Наконец свернули в узкую улицу с покосившимися заборами. Асфальт кончился, началась грязь. Машина несколько раз качнулась на ямах.
— Вот здесь, — сказала Елена.
Геннадий остановился у невысокого кирпичного дома с зелёными воротами. Ворота были старые, краска облупилась, одно полотно чуть перекосило. На калитке висел замок, но не закрытый — просто продет, для вида.
Марийка проснулась.
— Приехали?
— Приехали, солнышко.
Елена открыла дверь и вышла первая. Протянула руку дочери. Потом повернулась ко мне.
— Спасибо за дорогу.
Я вышел тоже. Дождь стал тише, но всё ещё накрапывал. Геннадий остался в машине и вежливо смотрел в другую сторону.
— Елена, — я замялся. Не умею я так. Не умею просить, когда не знаю, что предлагаю. — Можно я… зайду на минуту?
Она посмотрела на меня. Долго. Не зло, а как будто взвешивала что-то внутри.
— Зачем?
— Просто хочу убедиться, что вы добрались нормально.
— Мы добрались. Спасибо.
Марийка дёрнула мать за рукав.
— Мама, а горячий шоколад остался?
Елена выдохнула.
— Нет, Марийка. Мы выпили всё в кофейне, ты забыла.
— Не-а. Тот был полный, а я только два глотка.
Она имела в виду — ту чашку, которую не допила. Елена закрывала глаза. Я видел, как у неё ходит желвак под скулой.
— Ладно. Зайдите на пять минут. Только на пять.
Кухня
Внутри было тесно и чисто. Пахло чем-то вроде соды и чуть-чуть старыми книгами. Кухня маленькая — стол, два стула, холодильник старого образца, который гудел как трактор. На подоконнике — три горшка с чем-то зелёным и странным, я в растениях не разбираюсь.
Елена сразу поставила чайник. Марийка скинула мокрый дождевик и осталась в растянутой футболке с какими-то мышками. Села на стул, подтянула колени к груди, обхватила их. Кроссовки так и стояли у двери — два мокрых комка.
Чайник закипел. Елена налила Марийке какой-то сладкий чай из заварочного чайника, себе — просто кипяток. Молча села напротив.
Я стоял в дверях кухни, и мне вдруг стало неловко, как не было неловко последние лет двадцать. Я в чужих домах не бывал. Ко мне приходили — в офис, на ужин, на переговоры. А тут я стоял на выцветшем линолеуме и не знал, куда руки деть.
— Садитесь, — Елена кивнула на второй стул. — Если настои стоя, то пять минут тянутся дольше.
Я сел.
Марийка пила чай маленькими глотками и смотрела на меня поверх кружки. Без страха, просто с интересом. Как смотрят на unfamiliar животных в зоопарке — не боятся, но трогать не полезут.
— Мама, — вдруг сказала Марийка. — А ты сказала на собеседовании, что у тебя есть машина?
Елена поставила кружку.
— Я сказала, что у меня есть водительские права. Это разные вещи.
— А почему ты сказала, что живёшь ближе к центру?
Тишина. Чайник на плите чуть щёлкнул — остывал.
— Марийка.
— Ну что? Ты сама говоришь — не ври.
Елена посмотрела на меня. Коротко, на полсекунды. Будто извинилась заранее за то, что я сейчас услышу.
— Мы снимаем этот дом, — сказала она уже мне. — Но владелец хочет продать. Скорее всего, к зиме нас попросят.
— А куда?
— Ищу варианты. Поэтому и собеседование. Если работу найду получше, может, на квартиру переберёмся.
Я кивнул. Не потому что понял. А потому что не знал, что сказать.
Марийка поставила пустую кружку.
— Мама, я хочу спать.
— Иди. Только ноги вытри, я полотенце на стул положила.
Марийка ушла. Слышно было, как она шаркала по коридору, потом скрипнула дверь. Потом — тишина. Только холодильник гудит.
Елена собрала кружки. Открыла кран. Вода текла долго, она не торопилась мыть. Я понял, что она просто не хотела поворачиваться ко мне.
— Сколько вы должны за квартиру? — спросил я.
— Это не ваше дело, Артур.
Голос не грубый. Просто закрывшийся.
Я молчал. Она мыла посуду. Я слушал, как вода стекает на железную раковину.
— У вас есть семья? — спросила она, не оборачиваясь.
— Был развод. Двадцать два года назад. Дочь — Юлия. Тридцать четыре. Не общаемся.
— Почему?
— Потому что я идиот.
Она выключила воду. Обернулась. В первый раз за весь вечер посмотрела по-настоящему — не как на чужого, но и не как на своего. Просто с каким-то спокойным, ровным прищуром.
— Это вы сами так решили или она сказала?
— Сам. Но она бы согласилась.
Елена вытерла руки полотенцем. Сложила его аккуратно, повесила на крючок.
— Спасибо, что довезли, Артур. Пять минут прошло. Минут десять, если точно.
Я встал. У двери обернулся.
— Елена. Я хочу помочь. Не как награда, не как…
— Я знаю, что вы хотите, — сказала она. — Вы хотите заплатить и почувствовать себя лучше. Но мне не нужны ваши деньги. Мне нужна работа и жильё, которое не попросят освободить к декабрю.
Я вышел. Дождь почти кончился. Геннадий уже завёл мотор.
На заднем сиденье я достал кошелёк. Достал все стодолларовые купюры. Посмотрел на них. Потом открыл старое фото — Юля смеётся у моря — и закрыл.
Ночь
Не спал. Лежал в своей квартире на семнадцатом этаже. Смотрел в потолок.
Четыре раза брал телефон. Три раза находил номер Юлии. Ни разу не нажал «вызов».
Последний раз я видел дочь на её свадьбе. Двенадцать лет назад. Она была в белом платье и не смотрела на меня ни разу за весь вечер. Я тогда сказал ей — при всех — что её жених ничего не стоит в профессиональном плане. Не то что грубо, но… Я имел в виду, что он не справится. Что она заслуживает большего.
Она перестала со мной говорить через три месяца.
Я повернулся на бок. За окном горели фонари, и капли ещё стекали по стеклу — медленно, как по лицу, которому некому вытереться.
Эта реальная история из жизни — не про кошелёк. Кошелёк я потерял и нашёл за один день. А вот дочь потерял за двадцать лет, по одному «я лучше знаю» за раз.
Утром я позвонил своему секретарю.
— Найди мне адрес: Залужная, сорок два. И ещё — мне нужен номер телефона Елены Шевчук. Она вчера была на собеседовании в здании напротив нашего офиса.
— Артур Петрович, это… на каком основании?
— На основании того, что я сказал.
Пауза.
— Сделаю.
Я положил трубку. Потом снял снова.
— И ещё. Найди, где живёт Юлия Власенко. Моя дочь.
Звонок
Секретарь перезвонил через два часа. Не с одним адресом, а с досье — Инна Павловна привыкла работать на опережение.
— Елена Шевчук, тридцать шесть лет. Разведена. Список прошлых мест работы: продавец-кассир, администратор клиники, диспетчер службы такси. Последнее место — уволилась три месяца назад, ребенок попал в больницу с переломом руки. Адрес: Залужная, сорок два. Снимает с марта. Владелец дома — некто Прокопчук Виктор Дмитриевич, выставил на продажу в августе. Цена — двадцать восемь тысяч долларов. Покупателей пока нет.
— А собеседование вчера?
— Там неудачно. Им нужен был человек со знанием английского и личным авто. У неё ни того, ни другого.
Я записал на салфетке. Потом вычеркнул. Потом записал снова.
— Юлия?
Инна Павловна помолчала. Я услышал, как она листает что-то — то ли на экране, то ли бумажное.
— Юлия Артуровна Власенко. Проживает в Киеве, Оболонский район. Работает логопедом в частном детском центре. Замужем, фамилия мужа — Кравченко. Дети — одна дочь, четыре года. София.
Четыре года. У меня внучка. Четыре года.
Я положил трубку. Сел за стол. Передо мной лежали бумаги по утренней сделке — что-то про аренду торговых площадей в Тернополе. Я смотрел на эти бумаги и не видел ни одного слова.
Вторник
Я приехал на Залужную на своей машине. Без Геннадия. Сам сел за руль впервые за… даже не помню, за сколько месяцев. Руки непривычно лежали на баранке, и я два раза заглох на светофорах.
Зелёные ворота были закрыты. На калитке — тот же незакрытый замок. Я постучал. Никто не открыл. Постучал ещё раз — костяшками, громче.
За забором залаяла собака. Не злая — скорее брехливая, из мелких. Потом хлопнула дверь дома, и я услышал Марийкин голос:
— Бим, тихо! Бим, я said тихо!
Калитка открылась. Марийка стояла в той же растянутой футболке с мышками, босиком. На руках — царапины. За её ногами крутился небольшой пушистый пёс неопределённой породы — что-то между дворняжкой и спаниелем.
— Это вы, — сказала Марийка. Не удивлённо. Констатировала.
— Мама дома?
— Нет. На работе.
— Я думал, она не нашла…
— Нашла. Вчера. В прачечной на Полевой. Смена с семи до трёх. Но сегодня вышла на дополнительную, до пяти.
Я прислонился к калитке. Бим обнюгал мои ботинки и потерял интерес.
— А ты одна?
— Ну да. А что?
Марийка отошла к крыльцу, села на ступеньку. Бим запрыгнул рядом и положил морду ей на колено. Она почесала его за ухом — привычно, без думанья. Как дышит.
— Ты не боишься одна дома?
— Чего бояться? Бим же есть.
Она сказала это так, будто это всё объясняло. Пёс для неё был и сигнализацией, и охраной, и компанией. Я подумал — вот вам преданность животных, тут не поспоришь. Бим смотрел на Марийку снизу вверх с таким выражением, будто она центр вселенной, а он просто случайно оказался рядом.
Я достал из машины пакет — купил по дороге в кондитерской. Коробка с эклерами и пакетик яблочного сока. Положил на ступеньку.
— Это тебе.
Марийка посмотрела на пакет, потом на меня.
— Мама не разрешает брать у чужих.
— А я чужой?
— Ну… вы не чужой, но и не знакомый.
Хорошо сказано. Точно.
— Ладно. Положу тут. Если мама разрешит — съешь.
Она не ответила. Сидела, болтала ногами, и Бим опять лизнул ей ладонь. Я заметил на его боку старый шрам — заросший, с палец длиной.
— Это его кто?
— Не знаю. Мы его на улице нашли. Он уже с шрамом был. Мама сказала, может, его кто-то бил. Но он людей не боится. Совсем.
Я присел на корточки. Бим не отшатнулся, но и не подбежал. Просто сидел рядом с Марийкой и ждал.
— А как мама работу нашла, если английский не знает?
— Она записалась на курсы. Бесплатные, при библиотеке. Ходит вечером, когда я уже сплю. Два раза в неделю. Тётя Валя из соседнего дома посидеть приходит, если мама поздно.
Тётя Валя. Курсы. Библиотека. Два раза в неделю. Смены в прачечной до пяти. Марийка одна с собакой.
Внутри что-то сжалось. Не сердце — просто где-то в районе рёбер.
— Марийка, а ты что любишь делать?
— Читать.
— Что читаешь?
— Сейчас — про выживание в лесу. Мама принесла из библиотеки. Там мужик один заблудился на охоте, три дня без еды ходил. Но выжил, потому что знал, какие ягоды можно.
— И что, интересно?
— Угу. Только я бы не стала есть муравьёв. Он там муравьёв ел. Фу.
Она скривила лицо. Бим зевнул, будто поддержал.
Прачечная
Я поехал на Полевую. Нашёл быстро — маленькая самообслужка между автомагазином и шиномонтажкой. Три стиральные машины, сушильный барабан, запах порошка и влажного белья.
Елена стояла за стойкой, считала что-то в тетрадке. Увидела меня — перестала писать. Не испугалась, не обрадовалась. Просто зафиксировала.
— Артур.
— Здравствуйте. Я… просто проезжал мимо.
Она посмотрела на меня, потом на стекло за моей спиной, за которым стояла моя машина. Не «просто проезжал» — от моего офиса до Полевой минут тридцать, и дорога не самая очевидная.
— Что вам нужно?
— Хочу предложить работу.
Она положила ручку. Аккуратно, параллельно тетрадке.
— Какую?
— Администратор. В моём офисе. Мне нужен человек, который будет вести приём, контролировать документацию, работать с графиком.
— У меня нет опыта в корпоративной сфере.
— Я знаю. Но вы умеете считать, вы собраны и вы не врёте. Этому не учат на курсах.
Она отвернулась. Пошла перебирать бельё в корзине — не потому что надо, а чтобы не смотреть на меня.
— Зарплата?
— Полторы тысячи долларов в месяц. Медстраховка. Испытательный — два месяца.
Руки замерли на белье. Потом снова зашевелились.
— Артур, я не прошу подаяния.
— Это не подаяние. Это зарплата за работу, которую вы будете делать. Если не справитесь — уволю. Без предупреждения.
Она медленно повернулась.
— А если справлюсь, но через два месяца решу, что мне это не подходит?
— Уволитесь. Тоже без предупреждения.
Тишина. Сушильный барабан гудел на заднем плане, и где-то в глубине прачечной капала вода.
— Мне нужно подумать.
— Конечно.
Я развернулся к выходу. У двери остановился.
— Елена. Насчёт дома на Залужной. Сколько Прокопчук за него хочет?
— Двадцать восемь тысяч. Но вам-то это зачем?
— Просто запомнил цифру.
Я вышел. Завёл машину. Просидел минут пять, не трогаясь с места. На лобовом стекле — ни одной капли. Первый день без дождя за неделю.
Набрал Юлю. Первый раз за три года. Гудки. Один, два, три, четыре. Потом — «абонент недоступен или временно…».
Положил телефон на пассажирское сиденье. Вышел из машины. Зашёл в цветочный напротив прачечной. Купил букет — не понимаю в цветах, взял что-то белое. Написал на открытке: «Юля. Это папа. Прости.»
Сел обратно. Поехал в офис.
Продолжение следует.
