Что было до больницы
Меня зовут Григорий. Я расскажу всё сам, потому что Лена не любит вспоминать. Да и нечего тут вспоминать хорошего.
Мы тогда жили в посёлке, в thirty километрах от райцентра. Дом старый, печка дымная, но свой. Зимы в наших краях злые, а та зима — особенно. Снег навалило по пояс, дороги перемело, связь рвалась. Я работал в лесной охране, ездил на участки, проверял делянки. Лена оставалась дома одна на седьмом месяце.
А я, дурак, согласился на дальний рейд. Нужно было объехать северные кварталы, проверить, не повадился ли кто лес воровать. Начальство давило — конец квартала, отчёты горят. Я посмотрел на Лену, она сказала: «Поезжай, я справлюсь. Тебе ж нужно.» Вот и поехал.
Через два дня позвонил Саныч, наш лесник. Сказал: «Гриш, твоя Ленка в больницу уехала. Скорая не дозвонилась до тебя. Старик Севастьяныч на санях повёз.» Я чуть не поседел. Выскочил из зимовья, завёл мотоцикл — дорог нет, а я попёр.
Выживание в лесу — это не про медведей и не про волков. Это про то, когда ты знаешь, что дома беда, а между тобой и домом — тридцать километров снежной целины. Ломался, падал, обморозил руку. Но это потом. Сначала — она.
Как Лена оказалась у больницы
Старик Севастьяныч — это отдельная история. Бывший фронтовой санитар, после войны остался в посёлке, лечил всех, кого мог. Знахарь, хотя он сам это слово не любил. Лена застала его дома, когда схватки начались раньше срока. Он увидел — и побледнел. Не потому что тяжело, а потому что понял: тут не домашние роды, тут нужна больница.
Позвонили в скорую. Телефон хрипел, еле пробился голос диспетчера: «Ждите, машина выйдет.» Ждали час. Два. Никто не приехал. Севастьяныч запряг лошадь в сани, закутал Лену во всё, что нашёл в доме, и повёз.
Дороги не было. Лошадь шла по снегу, проваливалась, старик тянул её за узду. Лена лежала в санях и молчала. Только когда схватка хватала — стискивала зубы так, что слышно было скрип.
Довёз. Долго. К вечеру только добрались. А дальше — то, про что я уже писал выше. Дверь закрыли.
Что было после
Лена сидела на крыльце больницы. Сидела — это громко сказано. Скорчилась, прижав к животу платок медсестры. Снег засыпал колени. Она не плакала. Говорит, даже не страшно было — просто холодно. И думать не получалось, одна мысль крутилась: не сейчас, не сейчас, подожди ещё.
Севастьяныч кричал за воротами. Его не пускали. Он перелез через забор — старый дед, ему под восемьдесят было — и хромая, добрёл до крыльца. Схватил Лену, потащил обратно к саням. Лошадь уже остыла, стояла понуро. Он запряг, поехал.
Куда? В посёлок. Обратно. Тридцать километров по метели. Беременная женщина в санях, и восьмидесятилетний дед, который правил лошадью, вцепившись в повод дрожащими руками.
Лена говорит, помнит обрывки. Белое небо. Холод. Руки Севастьяныча на плечах — он её придерживал, чтобы не выпала из саней. И ещё — где-то далеко в лесу, рык. Она спросила: «Деда, что это?» Он ответил: «Мишка. Ничего, он уйдёт.» Но мишка не ушёл. Шёл параллельно саням, в стороне, среди деревьев. Севастьяныч достал из-под соломы ружьё, передёрнул затвор. Лошадь рванула.
Вот так у них и состоялась эта встреча с медведем — не на охоте, не в сказке, а по-настоящему. Зверь почуял слабого, пошёл следом. Старик стрелял в воздух, пока мишка не отстал. Лена говорит, даже не испугалась — просто подумала: «Ну вот, ещё и это.»
Довёз Севастьяныч. В посёлок приехали под утро. Лена лежала в санях, накрытая тулупом, и не двигалась. Старик завёл её в дом, растопил печку, поставил воду. Схватки продолжались, но он принял роды. Один. На кухонном столе.
Родился мальчик. Маленький, синенький, но закричал. Севастьяныч обрезал пуповину, закутал ребёнка во всё чистое, что нашлось. Лена заплакала — впервые за весь путь.
Потом старик сидел на лавке и курил. Руки тряслись. На полу были пятна, которые он не сразу заметил. Он встал, взял тряпку, и молча вытер всё, пока Лена спала.
Это была реальная история из жизни, которую в посёлке знали все, но говорили шёпотом. Не потому что стыдно, а потому что страшно.
Как я узнал
Я добрался до посёлка на вторые сутки. Мотоцикл бросил в овраге, дошёл пешком. Зашёл в дом — тепло, печка топится. Лена в кровати, рядом свёрток маленький.
Она посмотрела на меня. Не улыбнулась. Не заплакала. Сказала: «Это сын.» Всё. Больше ни слова.
Севастьяныч сидел в углу. Поднял на меня глаза, покачал головой. Я не сразу понял, что он молчит из-за того, что не знает, с чего начать. Потом он встал, взял меня за локоть, вывел на крыльцо.
Там рассказал всё. Про больницу. Про дверь, которую закрыли. Про путь обратно. Про медведя. Про роды.
Я слушал и не слышал. В ушах гудело. Потом меня затрясло. Не от холода.
— Кто закрыл? — спросил.
— Главврач. Сам закрывал.
— А кто был с ним?
— Районный. С женой. Она тоже рожала, в отдельной палате.
Я зашёл в дом. Лена лежала тихо, ребёнок сопел у неё под боком. Я постоял, посмотрел. Потом взял со стола её телефон — нашёл фотографию, где мы вместе, снятая на прошлый месяц. Положил телефон в карман.
— Я вернусь, — сказал.
Лена ничего не ответила. Только глаза закрыла.
Районный центр
До райцентра я доехал на попутке. Двадцать минут — и я у больницы. Время позднее, но в окнах кабинета главврача горит свет. Зашёл со стороны, через служебный вход. Дверь была не заперта.
И вот я стою перед ними. Главврач — маленький, с красным лицом, коньяк на губе. Районный — здоровый, в расстёгнутой рубахе, рюмка в руке. Оба смотрят на фотографию, которую я положил на стол.
— Это моя жена, — говорю.
Тишина. Главврач первым отвёл глаза. Районный поставил рюмку — рука дрогнула, коньяк расплескался по бумагам.
Я стоял и молчал. Дал им время. Пусть смотрят. Пусть думают, что будет дальше, когда я приду в прокуратуру с этой фотографией и с показаниями Севастьяныча.
Районный открыл рот. Закрыл. Снова открыл.
— Григорий… — начал он.
— Молчи, — сказал я. — Ты слово не имеешь.
Он замолчал.
Я взял фотографию со стола, сунул в карман. Развернулся. У двери остановился.
— Мальчик родился. Здоровый. Спасибо, что спросили.
И вышел.
После той ночи
Домой я ехал на попутном грузовике. Водитель молчал, я молчал. Только сигареты одна за одной. Руки не тряслись — наоборот, какая-то мёртвая спокойность накатила. Как будто тело решило за голову, что истерика сейчас не поможет.
Приехал под утро. В окне горел свет. Зашёл — Лена не спала. Сидела на кровати, подперев подушку, ребёнка кормила. Посмотрела на меня. Я сел на табуретку рядом, обнял её за плечи. Она не отстранилась, но и не прижалась. Просто сидела.
— Ты где был? — тихо.
— В райцентре.
Она кивнула. Не стала спрашивать, зачем. Наверное, знала. Или устала настолько, что уже не имело значения.
Ребёнок сопел. Маленький, сморщенный, но живой. Я потрогал пальцем его ладошку — он сжал мой палец. Крепко. Я засмеялся, аж слёзы брызнули. Лена тоже улыбнулась — первый раз за эти дни.
— Как назовём? — спрашиваю.
— Севастьян, — говорит. Без раздумий.
Я посмотрел на неё. Потом кивнул. Правильно.
Севастьяныч
Утром я пошёл к старику. Его дом стоял на краю посёлка, за оврагом. Покосившиеся ворота, двор заметён, на крыльце — мятая жестянка под смолу. Постучал. Он открыл не сразу.
— Заходи, — сказал. Будто мы вчера виделись.
Сел я за стол. Он поставил чайник, достал хлеб, сало. Налил в кружки что-то тёмное, горькое. Мы пили молча.
— Деда, — говорю, — я хочу написать на них. Заявление. В прокуратуру.
Он долго смотрел в кружку. Потом поднял глаза.
— Гриша. Ты напишешь — и что? Они скажут: женщина сама ушла, мы не отказывали. Медсестра подтвердит — ей работать там. Свидетелей нет. Я — старик, ненадёжный свидетель. Кто меня послушает?
Я молчал. Он был прав. Я это уже понимал, но слышать было тошно.
— Они тебя уволят, — продолжил Севастьяныч. — Ты лесник, а лес — районный. Порешат в один день. А у тебя ребёнок, жена.
— И оставить так?
— Не говорю — оставить. Говорю — головой думай, не сердцем.
Он встал, подошёл к окну. Двор заросший, яблони кривые, за ними — стена леса.
— Я, — говорит, — сорок лет в этом посёлке. Всех принимал. Кого — на свет, кого — на тот. Ни разу дверь не закрыл. А они закрыли. Перед беременной женщиной. В мороз. Это не забудется. Оно само вспомнит.
Я не очень понял, что он имел в виду. Но запомнил.
Как пошло дальше
Неделю я ходил хмурым. Лена видела, но не лезла. Ребёнок ел, спал, кричал. Жизнь продолжалась — так устроена, не спрашивает.
На десятый день позвонил телефон. Начальник лесоохраны — Виктор Петрович, мужик нормальный, вроде.
— Гриш, — говорит, — приезжай. Разговор есть.
Приехал. У него в кабинете сидит кто-то незнакомый, в пиджаке. Виктор Петрович мнётся, чай наливает, спрашивает про здоровье. Потом:
— Тут вопрос по твоему участку. Переводят тебя на южный квартал. Раньше срока.
Южный квартал — это глушь. Тридцать километров от посёлка, на зимовье, без связи. Ссылка, другими словами.
— Кто подписал? — спрашиваю.
— Районный.
Я молчал минуту. Потом встал.
— Ладно, — говорю. — Понял.
В коридоре курил. Руки тряслись, но не от злости — от бессилия. Точно как Севастьяныч говорил. Порешали.
Что сделала лошадь
А через месяц пришла весть. Не про районного и не про главврача — про лошадь Севастьяныча. Та самая, что везла Лену через метель.
Звали её Маруська. Кобыла старая, тёмная, с белым пятном на лбу. Севастьяныч её держал не для езды — для души. Лошадь для него была как член семьи, не преувеличение. Он и говорить с ней умел — встанет в деннике, шепчет что-то, а она фыркает в ответ.
Маруська после того рейда занемогла. То ли простудилась, то ли надорвалась — тридцать километров по снегу, да ещё с поклажей. Севастьяныч лечил, как умел: растирал, поил, укутывал. Она вроде оклемалась, но к весне слегла.
Он прибежал ко мне утром, рано. Лицо серое.
— Гриша, Маруська плохая.
Я пошёл. Кобыла лежала в деннике, дышала тяжело, глаза мутные. Я ветеринара позвал — тот приехал, посмотрел, покачал головой. «Старая, — говорит. — Ноги не держат.» Севастьяныч стоял рядом и молчал. Только руку положил ей на шею.
К вечеру Маруська умерла. Старик закопал её за двором, под берёзой. Мне не разрешил помогать — сам копал, два часа. Ему под восемьдесят, а копал.
Вот тут я и вспомнил его слова: «Оно само вспомнит.» Думал — про них, про главврача. А он, может, не про них. А про то, что за всё заплачено. Лена, ребёнок, Маруська. И что не всё письмо в прокуратуру решает. Есть вещи, которые никуда не денешь — ни задним числом, ни приказом.
Преданность животных — это ведь не только как собака хозяину. Это и так бывает: лошадь везла, пока могла. Знала небось, что везёт. Не бросила.
Весна
К апрелю дороги открылись. Я перевёз Лену и Севу (так мы звали малыша — Сева, не Севастьян) в более-менее нормальное место — к моей сестре в соседний посёлок. Там больница, врач хороший, педиатр. Лена поехала нехотя — не хотела от дома. Но я настоял.
Сева набрал вес, розовый стал, кричал как положено. Лена улыбалась чаще, но я видел — что-то в ней переломилось. Не лопнуло, а именно переломилось. Как ветка: снаружи целая, а внутри трещина. Она стала тихой. Раньше болтала без умолку, смеялась, на гармошке играла. Теперь — молчит, смотрит в окно.
Я спрашивал: «Лен, ты как?» Она: «Нормально.» Всё. Три месяца — «нормально».
Севастьяныч заходил каждую неделю. Приносил Севе деревянные погремушки — сам вырезал. Лена наливала ему чай, он сидел, курил. Разговоров особо не было. Они понимали друг друга без слов — двое людей, которые вместе прошли то, что прошли.
Один раз я услышал, как Севастьяныч сказал ей на крыльце:
— Ты не держи на себя, девка. Ты сделала всё. Всё.
Лена не ответила. Только кивнула. И закрыла дверь.
Я стоял за углом и курил. Не знаю, почему не вышел. Наверное, потому что понял — это не ко мне.
А в мае позвонил Виктор Петрович.
— Гриш, — говорит, — районного сняли. Проверка из области. Нашли кое-что. Не по твоему делу, а вообще. Но нашли.
Я положил трубку. Посидел. Потом набрал Севастьяныча.
— Деда, — говорю, — районного убрали.
Он помолчал.
— Ну, — говорит. — Вот. Само вспомнило.
Больше он ничего не сказал. И я тоже.
