Что было дальше
Лера не стала ждать, пока их планы станут яснее. Мужик, который держал её за плечо, на секунду расслабился — просто потому, что перед ним была девчонка в майке, босая, в снегу. Она резко присела, вывернулась и влепила ему локтем под подбородок. Не красиво, как в кино. Коротко, жёстко, куда учил отец.
Второй шагнул ближе и получил носком ноги между ног. Не сильно — ноги уже горели от снега, но он сложился. Лера рванула в сторону деревьев. За спиной заорали, кто-то схватил за майку, ткань треснула. Она выскользнула, оставив в руке у него клок.
Бахнул выстрел. Не в неё. В воздух, наверное. Или просто от злости. Снег вокруг взвился, Лера упала, прокатилась под лапник, вскочила и побежала дальше. Босые пятки жгло так, будто она наступала на раскалённую плиту. Но останавливаться было нельзя.
Отец много раз говорил: «В лесу главное — не беги по прямой. Прямая — для лося. Ты — не лось». Она металась между ёлками, забирала в сторону, потом резко влево, к оврагу. Ветки хлестали по лицу, снег забивался в рукава. Майка стала мокрой, шорты прилипли к ногам.
Она слышала, как сзади ломают кусты. Тяжёлые шаги. Мат. Кто-то крикнул: «Она к дороге пошла!» Второй ответил: «Какая дорога, дурак! Тут до трассы километров десять!»
Лера улыбнулась разбитыми губами. Пусть думают, что к дороге. Отец учил: «Хочешь уйти — оставь след туда, куда тебе не надо».
Она свернула к ручью. Тот ещё не замёрз до конца, только по краям ледок. Вода обожгла ноги, но потом стало почти не чувствовать. Она прошла по ручью метров двадцать, вышла на другом берегу и залегла под выворотнем — корни дерева торчали, как стена. Снег там был глубокий. Лера зарылась в него по грудь, прижала колени к животу. Зубы стучали. Она зажала себе рот рукой.
Шаги прошли совсем рядом. Один мужик остановился, закурил. Спичка вспыхнула, и Лера увидела его сапоги. Он стоял в двух метрах. Если бы повернулся, заметил бы.
— Ну куда она денется, — сказал он в рацию. — Босая, в майке. Через час сама выйдет. Или околеет.
Второй голос в рации прошипел что-то неразборчиво. Мужик сплюнул и пошёл дальше.
Лера лежала и считала. Раз, два, три… До ста. Потом ещё до ста. Когда стало совсем тихо, она выползла. Ноги не слушались. Пальцы на руках тоже. Но она помнила: если сесть и заплакать, это всё. Отец говорил: «Слёзы в лесу не греют».
Она поднялась. И тут услышала лай. Далеко, но знакомый. Байкал.
Байкал
Пёс остался дома. Огромный лохматый лаика, отцовский. Он, видимо, сорвался с цепи, когда началась суета, и ушёл по следу. Байкал не лаял просто так. Он шёл по запаху.
Лера присела, свистнула тихо, как отец учил. Пёс замолчал. Потом из темноты вынырнула лохматая морда, ткнулась в лицо мокрым носом. От него пахло снегом и дымом. Лера обхватила его за шею. Он был тёплый. Живой.
— Тихо, — прошептала она. — Тихо, Байкал.
Пёс понял. Он не прыгал, не скулил. Только прижался к ноге и повёл ухом в сторону, откуда доносились голоса. Вот она — преданность животных. Без слов, без команды. Просто пришёл.
Они двинулись вдвоём. Байкал шёл впереди, иногда останавливался, нюхал воздух, сворачивал. Лера держалась за его спину. Так теплее. И не так страшно.
В голове сам собой всплыл голос дяди Гриши, отцовского друга. Он часто оставался у них, когда приезжал на охоту. Худой, с седой бородой, всегда в одном и том же брезентовом плаще. Он учил Леру ставить силки, разводить костёр в мокром снегу и не паниковать.
— Выживание в лесу, — говорил он, — это не про спички и не про нож. Это про голову. Кто голову потерял — того лес забрал. А кто думает — тот до утра дотянет.
И про встречу с медведем тоже рассказывал. Не страшилки, а как надо. «Не беги. Говори с ним. Медведь сам не знает, кто ты. Ты для него — загадка. Вот и не показывай страх». Лера тогда смеялась, думала — зачем ей это? Она же в городской школе училась. А теперь эти слова сами всплывали, одно за другим.
Дядя Гриша ещё любил повторить: «Это не байки, Лера. Это реальная история из жизни. Вон за забором начинается, а не в книжке. И встреча с медведем, и выживание в лесу, и преданность животных — всё там».
Они вышли к старой делянке. Лера знала это место. Тут когда-то работал отец. В конце делянки стоял вагончик — железный, ржавый, но с печкой. До него было ещё метров триста. Открытое поле. Идти по нему — как на ладони. Но и другого пути нет.
Байкал присел, прижал уши. Лера посмотрела туда же. Между деревьями мелькнул свет фонаря. Мужики разделились. Двое шли по краю делянки, ещё один — прямо по центру. Он был ближе всех.
Лера прикинула. Если бежать — заметят. Если стоять — замёрзнет. Она потрогала ноги. Пальцы уже не чувствовали. Это плохо. Совсем плохо.
Она наклонилась к Байкалу, взяла его морду в ладони.
— Ну что, дружок. Помоги.
Пёс лизнул ей руку. Лера выдохнула и шагнула на открытое место. Не побежала. Пошла медленно, пригнувшись. Байкал пополз рядом, почти по-пластунски. Так они и двинулись — девчонка в разорванной майке и лохматый пёс, который не должен был здесь быть.
Фонарь качнулся. Мужик повернул голову. Лера замерла. Байкал тихо зарычал. Совсем тихо, но мужик услышал. Он поднял ствол.
— Эй! — крикнул он. — Тут кто-то есть!
Лера не стала ждать. Она рванула к вагончику. Байкал с лаем бросился на мужика. Тот выстрелил, но пёс уже вцепился ему в руку. Мужик заорал, выронил фонарь. Свет покатился по снегу, выхватывая из темноты куски делянки, чёрные пни, Лерины босые ноги.
Она добежала до вагончика, рванула дверь. Та не поддалась. Замёрзла, что ли. Лера дёрнула ещё раз, изо всех сил. Дверь скрипнула и открылась. Внутри пахло старой золой и машинным маслом. Она заскочила, захлопнула дверь, навалилась на неё спиной.
Снаружи Байкал всё ещё рычал. Потом раздался второй выстрел. Пёс взвизгнул.
Лера зажала рот рукой. Внутри вагончика было темно. Она стояла, босая, в мокрой одежде, и слушала, как в снегу кто-то тяжело идёт к двери.
В вагончике
Дверь снаружи дёрнули. Раз. Другой. Лера вжалась в стену, ладонями в холодный металл. Пальцы не гнулись. Она сунула руки под мышки, но там тоже холод. Только сейчас поняла, что стоит в темноте и не знает, есть ли тут вообще свет.
Шаги за дверью остановились. Мужик дышал тяжело, с хрипом. Видимо, Байкал его хорошо приложил.
— Открой, дура, — сказал он через дверь. Голос спокойный, даже ленивый. — Всё равно выйдешь. Замерзнешь.
Лера молчала. Знала: если ответить, он поймёт, что она близко. А так — вроде и нет никого.
Она начала шарить по стене. Пальцы наткнулись на что-то железное. Печка. Рядом — полка. На полке что-то лежало. Она сгребла — спички. Коробок. Сухой. Ещё что-то — свечка, обломок. И тряпка.
Она чиркнула спичкой. Руки тряслись, головка сломалась. Вторая загорелась. Огонёк осветил вагончик: узкий, как пенал. Лавка, стол, печка-буржуйка, труба в потолок. На гвозде — телогрейка. В углу — старые валенки. Один без задника.
Лера сунула свечку в пустую банку, поставила на стол. Света мало, но уже не так страшно. Она схватила телогрейку, натянула поверх мокрой майки. Ткань колючая, пахнет дымом и мазутом. Потом валенки. Большие, отцовские. Ноги в них утонули, но сразу стало теплее. Пальцы заныли, зажгло. Это хорошо. Значит, не отморозила.
За дверью снова заскребли. Мужик, видимо, пытался чем-то поддеть засов. Лера огляделась. В углу стоял топор. Небольшой, с короткой ручкой. Она взяла его. Тяжёлый. Отец учил: «Топор в лесу — как хлеб. Без него ни дров, ни защиты».
Дверь дёрнулась. Засов держал, но петли ходили ходуном. Ещё рывок — и всё.
Лера подошла к печке. Внутри лежали старые газеты и щепки. Она чиркнула спичкой, подожгла. Огонь занялся быстро. Труба загудела. В вагончике запахло дымом. Тепло пошло по ногам.
Снаружи заорали:
— Она там костёр развела! Дым идёт!
Второй голос, дальше:
— Ну и пусть. Дым — это хорошо. Сама себя выдала. Сейчас подойдём.
Лера поняла: их больше. Те двое, что шли по краю делянки, тоже сюда идут. Надо было что-то решать. Прятаться дальше — глупо. Печка топится, дым видно за километр. Значит, надо уходить. Но как? Через дверь — там мужик. Через окно? Окно маленькое, под потолком. Не пролезет.
Она посмотрела на пол. В углу — люк. Ну, не люк, а лаз. В старых вагончиках иногда делают подпол, для инструментов. Лера дёрнула за ручку. Крышка поддалась. Внизу темно, пахнет землёй и машинным маслом. Глубина — метра полтора. Она спрыгнула.
Внизу было тесно. Ящики, канистра, какой-то хлам. Лера нащупала канистру. Пустая. Ящик с гвоздями. И ещё один — тяжёлый. Она открыла. Соль. Большой мешок. Отец рассказывал: в лесу соль — дороже золота. Если зверь или ещё кто — можно отбиться. Но не от пули.
Сверху загремела дверь. Засов не выдержал. Лера услышала шаги. Мужик вошёл, выругался:
— Тут пусто! Печка топится, а её нет!
Второй голос снаружи:
— В подпол глянь!
Лера замерла. Она прижалась к ящикам, топор держала перед собой. Крышка подпола скрипнула. Свет свечи упал вниз. Мужик наклонился, посветил фонарём.
— Тут хлам какой-то…
Лера не стала ждать. Она метнула в него мешок с солью. Тяжёлый, попал прямо в лицо. Мужик отшатнулся, выронил фонарь. Лера рванула вверх, толкнула крышку, выскочила. Мужик схватил её за валенок. Она дёрнула ногу, оставила валенок в его руке. Босиком по полу — к двери.
На улице её встретил холод. И Байкал. Пёс лежал у крыльца, но голова поднялась. Он был жив. Кровь на боку, но не сильно. Лера присела, обхватила его.
— Идём, — прошептала. — Идём, милый.
Сзади из вагончика вывалился мужик. Зажимал лицо рукой, матерился. Второй бежал от деревьев. Лера не стала смотреть. Она подхватила Байкала под грудь, и они вместе — она на одной ноге, пёс на трёх — двинулись в лес.
Лес
Снег был глубокий. Лера проваливалась по колено. Байкал хромал, но не отставал. Он то и дело оглядывался, прислушивался. Лера тоже слушала. Сзади кричали, но уже не так близко. Видимо, мужик с солью в глазах не мог быстро бежать.
Она вспомнила слова отца: «В лесу не беги по прямой. Прямая — для лося. Ты — не лось». И она забирала в сторону, петляла между ёлками, иногда останавливалась и слушала. Байкал помогал. Он тянул её вправо, когда слышал шум. Он знал, куда идти.
Лера сняла с себя телогрейку. Вернее, оторвала от неё полу. Ткань рваная, но чистая. Она перевязала Байкалу бок. Пёс терпел, только тихо поскуливал. Потом лизнул ей руку. И снова пошёл вперёд.
Она знала одно место. Старая землянка. Дядя Гриша показывал её ещё летом. Не медвежья берлога, а охотничья. Глубоко в лесу, у ручья. Там можно пересидеть. Если дойти.
Нога, которая осталась без валенка, уже не чувствовала холода. Это плохо. Лера понимала: если не согреется, будет беда. Но она шла. Шаг, другой. Байкал рядом. Он не уходил. Преданность животных — это не про слова. Это когда пёс ранен, но всё равно идёт с тобой.
Они вышли к ручью. Лёд по краям, середина тёмная. Лера не стала пить. Только намочила лицо. Стало немного легче. Байкал попил, потом встряхнулся. Кровь на повязке выступила, но не сильно.
Землянку она увидела не сразу. Она была вросшая в землю, с крышей из лапника. Дверь — доска, подпёртая палкой. Лера откинула палку, вошла. Внутри — темно, пахнет прелым. Но не холодно. Земля держит тепло.
Там была лавка, старая печурка, охапка сухих дров. И спички в железной коробке. Лера не стала разжигать огонь. Дым. Лучше пересидеть в темноте. Она легла на лавку, прижала Байкала к себе. Пёс положил голову ей на колени. Стало теплее.
Она закрыла глаза. И тут услышала: снаружи хрустнул снег. Кто-то шёл.
