Запертая дверь
Грейс повернула замок — медленно, без щелчка. Она знала, как это делается. Потом прислонилась спиной к двери и уставилась на меня так, будто я привидение.
— Ты… ты всё это время…
— Слышал. Да.
Я говорил тихо, почти беззвучно. Рёбра болели так, что даже шёпот давался с трудом. Но я заставлял себя. Пять дней молчания — этого хватит.
Грейс стояла у двери и не двигалась. Потом сняла фартук, скомкала его в руках — просто чтобы чем-то занять пальцы.
— Я не должна была тебе говорить. Мне уволят. Нет, хуже — меня вообще…
— Тебя никто не уволит. Сядь.
Она села на край стула у окна. Того самого, у которого мой советник Маркус плакал два дня назад. Красивое фото в рамке стояло на подоконнике — я, Вероника и Энтони на благотворительном ужине. Все улыбаются. Какая ирония.
— Сколько ты слышала за эти дни? — спросил я.
Грейс опустила взгляд.
— Много. Больше, чем надо.
— Расскажи.
Она помолчала. Потом:
— Ваш брат Энтони приходил каждый вечер. Первые два дня просто сидел. На третий начал звонить кому-то прямо здесь, у вашей кровати. Думал, вы не слышите. Он говорил про документы, которые лежат в вашем сейфе в кабинете. Про подпись…
— Какую подпись?
— Что-то про передачу доли в компании. Он сказал, что если вы… ну, если вас не станет до конца недели, то по старому завещанию всё идёт ему. А если вы очнётесь и подпишете новое — то нет.
Вот значит как. Энтони знал о новом завещании. Знал, что я собирался переписать долю в фонд. А не ему.
— А Маркус?
— Ваш советник? Он приходил вчера утром. Долго стоял. Потом достал телефон, сфотографировал капельницу и… ушёл. Не плакал.
Значит, плакал для кого-то. Для медсестёр, для камеры в коридоре. Я велел поставить камеру, когда нанимал эту палату. Теперь интересно, кто ещё имеет к ней доступ.
Я пошевелил правой рукой. Боль прострелила до плеча, но пальцы двигались.
— Грейс. Мне нужен телефон.
— У вас в ящике лежит ваш, но медсестры…
— Не мой. Мне нужен тот, который никто не знает.
Она посмотрела на меня долго. Потом полезла в карман форменной куртки и достала старый кнопочный «Нокия». Экран был расцарапан, на задней крышке наклейка — сосна и какой-то зверь.
— Это мой. Подержанный, — добавила она, будто оправдываясь. — СSIM-карта не на моё имя. Я покупала в аптеке на углу.
— У тебя хороший инстинкт.
— Это не инстинкт. Это привычка. Я выросла в Верхнем Койске, это двести вёрст от ближайшего города. Там, если не спрячешь что-нибудь про запас — зимой останешься без ничего.
Я набрал номер. Один номер, который знал наизусть и который не был ни в одном моём телефоне. Линия шипела долго. Потом ответили.
— Але.
— Леха. Это я.
Пауза. Короткая, но я понял, что он услышал.
— Ты… тебя же по телевизору…
— Забей на телевизор. Мне нужна машина у служебного входа клиники. Сегодня ночью. И нужен мой старый сейф из квартиры — не тот, что в кабинете. Тот, что за картиной в спальне.
— Понял. Что-то ещё?
— Да. Если завтра тебе позвонит Энтони и спросит обо мне — скажи, что не слышал ничего. Совсем ничего.
— Сделаю.
Я положил трубку. Грейс сидела, вцепившись в фартук.
— Кто это был?
— Человек, который не предаёт.
Что рассказала Грейс
Она родилась в посёлке, который зимой отрезало от мира на три месяца. Мать работала в школе, отец пил. Потом пропал — ушёл за рыбой в ноябре и не вернулся. Нашли только лодку, перевёрнутую, со следами медвежьих когтей на борту. Это была, как она сказала, «реальная история из жизни, которую не расскажешь первому встречному» — потому что люди либо не верят, либо начинают жалеть, а жалость она не выносила.
— У нас сосед так делал, — сказала Грейс. — Когда зимой к дому вышел медведь-шатун, он просто забаррикадировал дверь и ждал. Говорил: выживание в лесу — это не сила, это терпение. Кто первый сдвинется, того и съедят.
Она посмотрела на меня.
— Вы тоже ждёте.
Я не ответил. Она была права.
Грейс работала в доме Моретти два года. Её наняла Вероника — потому что Грейс не задавала вопросов и не болтала. В доме её почти не замечали: она убирала, стирала, готовила и исчезала. Идеальная невидимость.
— Я видела, как ваша невеста встречалась с вашим братом, — сказала она вдруг.
— Где?
— В кухне. Вчера. Днём. Я мыла окна на веранде, они думали, что я ушла. Энтони сказал: «Документы готовы. Если он не умрёт сам, придётся…» — и она его перебила. Сказала: «Не говори это вслух. Договоримся после».
Я закрыл глаза. Не от усталости. Чтобы Грейс не видела моё лицо.
— Потом он сказал: «У нас есть окно — до пятницы. После пятницы врач может объявить его в сознании».
— Значит, врач на их стороне, — сказал я.
— Не врач. Медсестра. Врач ваш, он настоящий. Но медсестра, которая заступает в ночь — она от Энтони. Я видела, как он ей деньги передавал. В коридоре, мелкими купюрами, в бумажном пакете.
Ночь
Грейс ушла в девятом часу. Смена закончилась. Она не обернулась на дверь, просто оставила на тумбочке бутылку воды и записку под ней: «Буду в шесть. Не спите».
Я не спал.
В три часа ночи дежурная медсестра зашла — другая, не та, что от Энтони. Она проверила капельницу, записала показания. Я лежал с закрытыми глазами, дыхание ровное. Она ушла.
В четыре пятнадцать дверь снова открылась. Тихо. Слишком тихо для медсестры.
Я слышал шаги. Лёгкие, крадущиеся. Человек остановился у кровати. Я чувствовал запах — одеколон, дешёвый, резкий. Энтони не пользовался одеколоном. Это был кто-то другой.
Он стоял секунд тридцать. Потом я почувствовал, как его пальцы коснулись трубки капельницы. Осторожно. Как будто пробовал на ощупь, где именно находится игла.
Моя рука дёрнулась.
Он отшатнулся.
Прошёл к двери, и я услышал, как она закрылась.
Я открыл глаза. Темно. Только зелёный огонёк монитора.
Кто-то только что пытался сделать так, чтобы я не дожил до пятницы.
Утро
В шесть утра пришла Грейс. Она открыла дверь своим ключом, поставила на тумбочку термос с кофе — настоящий, чёрный, горелый. Не больничный.
— Кто-то приходил ночью, — сказал я.
Она замерла.
— Когда?
— В четыре. Может, чуть позже. Трогал капельницу.
Грейс поставила термос. Руки у неё дрожали, но голос был ровный.
— Я скажу вашему врачу. Пусть заменит капельницу. Сейчас.
— Нет. Пусть стоит. Если они увидят, что её заменили — поймут, что я знаю.
— Но если там что-то добавили…
— Тогда мне нужно знать, что именно. Найди Маркуса. Моего врача, не советника. Скажи ему: «Доминик просит проверить состав капельницы. Тихо. Без записей». Он поймёт.
Грейс кивнула и ушла.
Я лежал и смотрел в потолок. За окном начинался серый нью-йоркский рассвет. Где-то внизу гудела улица, кто-то ругался на испанском, проезжала уборочная машина.
Мой телефон — тот, что в ящике — завибрировал. Грейс, видимо, забыла выключить. Я дотянулся.
Сообщение от Вероники. Два слова:
«Держись, любимый».
Я закрыл телефон и положил обратно.
В дверь постучали. Не Грейс — Грейс стучала тихо, двумя пальцами. Это стучали костяшками, уверенно.
— Мистер Моретти? Это доктор Ривз.
Мой врач.
— Войдите.
Доктор вошёл, закрыл за собой дверь и повернул замок. Потом подошёл к капельнице, посмотрел на неё, понюхал. Достал из кармана маленькую стеклянную пробирку, набрал несколько капель жидкости.
— Я подозревал, — сказал он тихо.
— Что именно?
— Пропофол. В дозе, превышающей норму в три раза. Кто-то медленно увеличивает концентрацию. Если бы вы действительно были в коме, через два-три дня ваш организм перестал бы справляться.
— То есть…
— То есть кто-то очень хочет, чтобы вы не дожили до пятницы. И делает это аккуратно. По чуть-чуть.
Я молчал.
— Доминик, — доктор Ривз сел на стул, — я двадцать лет знаю тебя. Если ты хочешь выжить — сейчас самое время перестать ждать.
Он прав. Терпение — это хорошо, когда ты в лесу и за дверью медведь. Но сейчас медведь уже внутри.
Я посмотрел на него.
— Леха привезёт машину к служебному выходу в полночь. Ты поможешь мне выйти?
— Ты не сможешь ходить.
— Мне не нужно ходить. Мне нужно доехать.
Доктор Ривз молчал минуту. Потом встал, убрал пробирку в карман и кивнул.
— Полночь. Я буду готов.
Он вышел.
Грейс вернулась через десять минут. Она принесла мне чистую одежду — не больничную. Свой кошёлку — старую, потёртую, с замком-молнией, которая не до конца закрывалась.
— Я не знаю, куда вы собираетесь, — сказала она. — Но если вам нужен человек, которого никто не заметит…
Она не договорила.
— Залезай в капюшон, — сказал я. — В полночь.
Полночь
Леха приехал без опозданий — в двадцать три сорок. Я знал это, потому что доктор Ривз посмотрел на часы и сказал «пора» тем тоном, каким говорит «положите язык на место».
Снять больничную рубашку оказалось сложнее, чем я думал. Рёбра не давали поднять руки выше плеч. Грейс молча расстегнула кнопку на спине — тонкая, белая, пластиковая, как на рубашках младенцев. Я не помнил, когда в последний раз кто-то одевал меня. Вероника не в счёт. Она одевала меня как витрину.
Грейс достала из своей сумки тёмную худи и мягкие штаны. Не мои — её. Мужские, но не мои.
— Это брата моего, — сказала она. — Он примерно вашего размера. Не обижайтесь.
— Я не в той ситуации, чтобы обижаться на чужие штаны.
Она почти улыбнулась. Почти.
Доктор Ривз снял капельницу. Быстро, ловко. Я стиснул зубы — игла вышла из вены, и по руке прошла тупая боль. Он заклеил место пластырем, потом ещё одним.
— Мышцы атрофированы за пять дней, — сказал он. — Первые шаги будут тяжёлыми.
— Я готов.
Я не был готов.
Когда я встал, пол качнулся. Не как на корабле — скорее как на чём-то надувном, ненадёжном. Ноги держали, но не слушались, будто чужие. Грейс подхватила меня под левый локоть, доктор — под правый. Между ними я дошёл до двери. Это было метров пять. Пять метров — и я весь в поту, задыхаюсь, как после марафона.
— Стой, — сказал доктор. — Дыши.
Я дышал. Вдох — рёбра хрустнули. Выдох — рёбра снова хрустнули. На третьем вдохе боль стала просто тупой фоном. Привыкнешь.
Коридор. Тёмный, больничный, с лампами через одну. В три ночи в клинике тихо, но не пусто. Где-то вдалеке мерцал экран на посту дежурной медсестры — той самой, от Энтони. Она сидела спиной к коридору, смотрела в телефон.
Доктор Ривз шёл впереди. Грейс — рядом со мной. Мы не разговаривали. Лифт — грузовой, с запахом хлорки и старого картона. Спуск. Дверь служебного выхода была приоткрыта.
Чёрный «Форд» стоял у поребрика, без фар, с работающим двигателем. Леха вышел, открыл заднюю дверь. Лицо у него было такое, как будто он не спал трое суток. Возможно, так и было.
— Быстрее, — сказал он. — Камера на стене пишет, но я уже знаю, где у неё слепая зона.
Я сел. Грейс села рядом. Доктор Ривз наклонился к окну.
— Я ничего не видел. Вы не выходили. По документам — вы в коме. Если кто спросит, я скажу, что палата заперта и заходить нельзя.
— Спасибо.
Он кивнул и закрыл дверь. Не хлопнул — закрыл аккуратно, двумя руками.
Леха тронул.
Квартира на Клинтон-стрит
Я не поехал домой. Дом — это первое место, где меня будут искать. Вероника знает каждый угол, Энтони — каждый замок. Нет.
Мы поехали в квартиру, о которой не знал почти никто. Я снял её шесть лет назад на имя офшорной компании. Одна спальня, кухня, окна во двор. На Клинтон-стрит, Нижний Ист-Сайд. Место, где тебя никто не ищет, потому что всем плевать.
Леха занёс меня на второй этаж. Плечо у него было каменное, рука — как трос. Он был из тех людей, которые тащат и не жалуются. На лестнице пахло плесенью и чьим-то ужином — жареный лук, тмин. Обычный запах обычного дома.
Дверь открылась со второй попытки — замок старый, нужно было дёрнуть вверх и на себя.
Внутри было холодно. Пыль. Грейс тут же прошла на кухню, открыла кран — вода пошла ржавая, коричневая. Она подождала, потом набрала чайник.
— Я поставлю чай, — сказала она.
— Ага.
Леха положил на стол картонную коробку. Из неё он достал: мой второй паспорт — британский, на имя Дэниела Крауна; мобильный телефон — заряженный, новый; конверт с наличными — двадцать тысяч мелкими купюрами; и пистолет. «Глок-19», чистый, не зарегистрированный.
— Всё, как просил, — сказал Леха.
— Спасибо.
Он посмотрел на меня. Не как на начальника — как на живого человека, который чудом не сдох.
— Я в коридоре. Если что — крикни.
Он вышел и закрыл дверь.
Грейс поставила передо мной чашку. Чай был чёрный, без сахара, чуть горьковатый. Я обхватил её двумя руками — и понял, что пальцы у меня трясутся. Не от холода. От того, что я живой и это, оказывается, ощущается вот так: дрожь в руках и горячий чай.
Первые часы
Грейс мыла посуду. Предыдущие жильцы — или я сам шесть лет назад — оставили на полке три чашки и тарелку с трещиной. Она мыла их долго, тщательно, в три часа ночи, как будто это было самым важным делом в мире. Я понял — она просто не могла сидеть на месте.
— Грейс.
— М?
— Расскажи мне про медведя.
Она выключила воду. Вытерла руки полотенцем — бумажным, последним.
— Зачем?
— Потому что ты сказала — выживание в лесу это терпение. А я сейчас, кажется, в лесу.
Она стояла в дверном проёме кухни, прислонившись к косяку. Свет за её спиной был жёлтый, тусклый.
— Мне было одиннадцать. Зима, январь. Отец ещё жил с нами, но уже почти не появлялся. У нас была собака — Лайка, дворняга, кто-то подбросил щенка весной. Мать не хотела, но я приставала. Преданность животных — это знаете что? Это когда собака спит у двери, даже если хозяин не пришёл. Не уходит. Просто ждёт.
Она замолчала.
— Так вот. Январь, метель. Я вышла за дровами — у нас был сарай в двадцати шагах от дома. И увидела его. На тропинке. Большой, бурый, шатун. Стоял и смотрел на меня. Это не было встреча с медведем, как в книжках — там люди убегают или стреляют. Я просто стояла. Он — стоял. Секунд десять, может меньше. Потом Лайка залаяла из-за двери. Тонко, настойчиво, не выла — лаяла. Медведь развернулся и ушёл.
— И что ты сделала?
— Ничего. Вернулась, набрала дров, закрыла дверь. Мать не узнала. Лайка спала у двери весь вечер.
— А отец?
— Отца нашли весной. Лодку — в ноябре. Его — в апреле. Далеко вниз по реке.
Она сказала это просто, без паузы. Как про погоду.
Я отпил чай. Он остыл.
— Грейс. Скажи мне прямо. Ты знаешь, кто перерезал тормоза?
— Нет.
— Но догадываешься.
— Я видела Веронику с вашим шофёром. Не с Нико. С тем, которого уволили полгода назад. Карлос. Она встречалась с ним в гараже, когда думала, что я ушла. Дважды.
— Когда?
— Первый раз — за неделю до аварии. Второй — за два дня.
Два дня до аварии. Карлос знал машины. Он работал у меня механиком, потом водителем, потом я уволил его за то, что он заложил мне цены на запчасти. Мелкий, жадный, но руки у него были золотые.
Я поставил чашку. Руки больше не тряслись.
— Мне нужен Карлос.
— Я не знаю, где он.
— Леха узнает. Леха узнает всё.
Я взял телефон. Набрал Леху. Он ответил из коридора, не открывая дверь.
— Леха. Карлос Рамирес. Бывший водитель. Мне нужен его адрес. И мне нужен он. Живой.
— Сделаю.
Через стену было слышно, как у соседей работал телевизор. Какой-то ночной канал, голос диктора, что-то про спорт. Обычная ночь обычного города, в которой никто не знал, что в квартире на втором этаже мёртвый человек пьёт остывший чай и планирует, как не остаться мёртвым на самом деле.
Грейс села напротив. Она ничего не спрашивала. Просто сидела и смотрела на меня, как Лайка, наверное, смотрела на дверь. Ждала.
