В переулке
Я лежала там, наверное, минут десять. Может, больше. Время как будто остановилось. Только холод от асфальта расползался по спине, да где-то далеко тарахтел холодильник у стены супермаркета. Я попробовала пошевелить пальцами на ногах — они не слушались. Босые ступни онемели.
«Так, Даниэла. Давай. Вставай».
Я уперлась ладонями в асфальт. Ребра отозвались такой болью, что я закусила губу до крови. Но я все равно села. Медленно. Как старуха. Перед глазами плыло, но я видела: переулок, мусорные баки, лужа возле стены. Ни души.
Телефона нет. Кошелька нет. Куртки нет. На мне были только тонкие домашние штаны и футболка, которую я надевала, чтобы спуститься в кабинет отца. Я даже не успела переобуться. В тапочках была, когда вошла в его кабинет. Тапочки остались где-то там, в особняке. На мне были только носки. Уже грязные, мокрые.
Я попыталась вспомнить номер адвоката. Миранда Лоусон. Мы познакомились три года назад, когда я оформляла доверенность на управление своей долей в фонде. Она была единственным человеком, которому я доверяла. И вот теперь я сидела в переулке и повторяла про себя ее номер, как молитву. Но позвонить было не с чего.
Я встала. Держась за стену. Голова кружилась, но я пошла. Куда? В сторону огней. Там была заправка. Я помнила, что где-то недалеко должно быть шоссе. Ноги скользили по мокрому асфальту. Каждый шаг отдавался в боку. Я шла и считала шаги. Раз, два, три… До десяти. Потом снова.
Заправка
До заправки я добралась минут за двадцать. Может, за полчаса. Я не знаю. Внутри сидел парень лет двадцати, в наушниках. Он поднял глаза, когда я вошла, и у него лицо вытянулось.
— Девушка, вы… — он снял наушники. — Вам плохо?
Я посмотрела на себя в стеклянную дверь. Ну да. Разбитая бровь, кровь на футболке, грязные ноги. Красавица.
— Телефон, — сказала я. Голос был хриплый, как будто я неделю кричала. — Можно позвонить?
Он кивнул и протянул мне свой. Я взяла его дрожащими руками. Набрала номер Миранды. Гудки. Один. Два. Три.
— Миранда Лоусон, — ответила она.
— Это Даниэла, — сказала я. — Мне нужна помощь.
Пауза. Я слышала, как она выдохнула.
— Где ты?
— Заправка на Бриджпорт-авеню. Я не знаю точный адрес. Я… меня избили. Родители. Они бросили меня здесь.
— Никуда не уходи. Я еду. Вызови скорую.
— Нет, — сказала я. — Сначала папка. Синяя папка. Она у тебя?
— У меня. В сейфе.
— Хорошо. — Я прислонилась к стойке. — Хорошо.
Парень смотрел на меня круглыми глазами. Я попросила у него воды. Он дал пластиковую бутылку. Я села на пол возле кассы и стала пить. Вода была холодная, и от нее немного отпустило.
Скорая приехала через десять минут. Миранда — через двадцать. Она вошла в магазин, в деловом костюме, с телефоном в руке. Увидела меня на полу и остановилась. На секунду мне показалось, что она сейчас заплачет. Но она только сжала губы и сказала:
— Все. Я здесь.
Больница
В больнице я очнулась уже под утро. Белый потолок, капельница, пикающий аппарат. Ребра забинтованы. Бровь зашита. Я попробовала повернуть голову — получилось. На стуле возле кровати сидела Миранда. Она смотрела в телефон, но когда я пошевелилась, подняла глаза.
— Три ребра, — сказала она. — Сотрясение. Много гематом. Но внутренние органы целы. Тебе повезло.
Я хмыкнула. Повезло.
— Где я?
— Больница Бриджпорта. Тебя привезли ночью. Я сказала, что ты упала. Полицию не вызывали.
— Хорошо.
Она помолчала. Потом спросила:
— Ты хочешь рассказать, что произошло?
Я закрыла глаза. Передо мной снова был кабинет отца. Его лицо, красное, с выступившими венами на лбу. Мать с телефоном. Ее смех.
— Потом, — сказала я. — Сначала папка.
— Папка в сейфе. Никто не знает, что она у меня. Ты уверена, что хочешь это сделать?
Я открыла глаза и посмотрела на нее.
— Миранда. Они избили меня до потери сознания. Мать снимала это на видео. Они бросили меня в переулке, как собаку. Ты спрашиваешь, уверена ли я?
Она кивнула. Медленно.
— Ясно.
Она достала из сумки блокнот и ручку.
— Тогда давай по порядку. Что в папке?
Папка
В папке было все. Банковские переводы. Выписки. Договоры. Я собирала это три года. С тех пор, как случайно увидела в бухгалтерии отца странную транзакцию. Тогда я не придала значения. Потом еще одна. И еще. Я начала копать. Осторожно, по одному документу. Я не могла скачать файлы — у отца была своя система безопасности. Но я делала копии. Распечатывала. Складывала в синюю папку. И прятала ее в тайнике в своей квартире.
А потом отнесла Миранде.
Я не знала, что именно там. Но я знала, что это серьезно. Достаточно серьезно, чтобы отец вышел из себя, когда я задала вопрос о фонде. Достаточно, чтобы мать снимала мое избиение на телефон.
— Здесь хватит на несколько статей, — сказала Миранда, пролистывая копии, которые я ей передала. — Присвоение, мошенничество, отмывание. Но самое интересное — вот это. — Она показала на одну из страниц. — Перевод на офшор. Счет открыт на имя твоей матери. Но подпись… смотри.
Я посмотрела. Подпись была не матери. И не отца. Подпись была моя. Поддельная.
— Они использовали твое имя, — сказала Миранда. — Ты не знала?
Я покачала головой. Нет. Я не знала.
— Значит, они не просто воры, — сказала я. — Они еще и подделывали мою подпись.
— Похоже на то.
Я откинулась на подушку. Ребра болели. Но где-то внутри, под болью, было что-то другое. Не злость. Не обида. Что-то холодное. Как лед.
Воспоминания
В детстве отец часто брал меня в лес. Не потому, что любил природу. А потому, что хотел сделать из меня «сильную». У него была своя метода. Он мог разбудить меня в пять утра, посадить в машину и увезти в горы. Там мы шли по траве, по камням, по грязи. Он не разговаривал. Просто шел. А я шла за ним. Иногда мы ночевали в палатке. Однажды, мне было двенадцать, мы встретили медведя. Настоящего. Он вышел на тропу метрах в десяти от нас. Большой, бурый, с блестящей шерстью. Я замерла. Отец тоже. Он посмотрел на меня и сказал только одно: «Не беги. Смотри ему в глаза». Мы стояли так, наверное, минуту. Медведь фыркнул и ушел в кусты. Отец потом смеялся. Говорил, что это была встреча с медведем, которая научит меня выживанию в лесу лучше любого учебника. Я тогда не поняла. Мне было страшно. Но сейчас, лежа в больнице, я подумала: вот оно. Выживание. Только не в лесу. В семье.
У нас был пес. Бак. Овчарка. Он жил в вольере у дома. Я не могла брать его в дом — мать не разрешала. Но я приходила к нему каждый день. Кормила. Гладила. Он ждал меня у калитки, когда я возвращалась из школы. Если меня не было дольше обычного, он начинал выть. Мать злилась. Говорила, что он «тупой». Но он был не тупой. Он был преданный. Это была настоящая преданность животных. Бак умер, когда мне было шестнадцать. Я нашла его утром в вольере. Он просто не проснулся. Я плакала три дня. Отец сказал: «Собака сдохла — заведешь новую». Я не завела. Больше никого.
— Ты слушаешь? — Миранда тронула меня за руку.
Я моргнула.
— Да. Прости. Задумалась.
— Я спросила, есть ли у тебя другие доказательства. Кроме папки.
— Есть, — сказала я. — Я записывала некоторые разговоры. На диктофон. Когда отец обсуждал дела с матерью. Я не все успела расшифровать. Но файлы у меня на облаке. Пароль я тебе дам.
Миранда кивнула.
— Хорошо. Тогда начнем.
Она встала.
— Тебе нужно отдохнуть. Я приеду завтра. И привезу тебе одежду. Телефон. И ноутбук.
— Спасибо.
Она уже была у двери, когда я сказала:
— Миранда.
Она обернулась.
— Это была реальная история из жизни. То, что они сделали. Не какая-то там выдумка. И я не собираюсь это просто так оставлять.
Она посмотрела на меня. Долго. Потом сказала:
— Я знаю.
И вышла.
Я осталась одна. В палате было тихо. Только капельница пикала. Я закрыла глаза и представила синюю папку. Там, в сейфе. Она ждала. Как Бак когда-то ждал меня у калитки. Только теперь ждала не собака. Ждала расплата.
Я не знала, что будет дальше. Но я знала, что домой не вернусь. И это было самое спокойное чувство за весь день.
Утро в палате
Медсестра пришла в семь. Молодая, с уставшими глазами. Она померила давление, посмотрела зрачки, спросила, как болит. Я сказала — терпимо. Она кивнула и ушла. Через минуту вернулась с подносом. Овсянка, чай, кусок хлеба с маслом. Я посмотрела на еду и поняла, что не ела почти сутки. Желудок сжался, но есть не хотелось. Я отломила кусочек хлеба и положила в рот. Жевала медленно. Вкуса не чувствовала.
Телефон Миранда привезла вчера поздно вечером. Новый, из коробки. Симку она взяла у своего знакомого, какой-то временный номер. Сказала — потом разберемся. Я включила его утром. Экран загорелся, и сразу посыпались уведомления. Пропущенные звонки. Мать — восемь раз. Отец — три. Брат — один. Сообщения. Я открыла. Мать писала: «Ты где?», «Перезвони немедленно», «Ты пожалеешь, если не ответишь». Отец: «Верни папку. Поговорим». Брат: «Дэн, ты в порядке? Мама злая». Я закрыла сообщения и положила телефон на тумбочку. Руки тряслись. Я спрятала их под одеяло.
В десять приехала Миранда. С пакетом. Джинсы, футболка, свитер, кроссовки. Все новое, с этикетками. Она сказала — не думай, потом отдашь. Я переоделась в туалете. Смотреть на себя в зеркало не стала. Только мельком — синяк под глазом, зашитая бровь, бледная кожа. Ну и ладно.
— Я говорила с врачом, — сказала Миранда, когда я вернулась. — Тебя выпишут завтра. Если хочешь, сегодня. Но я бы не советовала.
— Завтра, — сказала я. — Мне нужно время.
— Хорошо. — Она села на стул. — Тогда давай поговорим о деле. Я отправила запрос в банк. По офшорному счету. Ответ будет через два-три дня. Параллельно я готовлю заявление в полицию. Но сначала ты должна дать показания. Официально.
— Я готова.
— Не торопись. — Она посмотрела на меня. — Ты понимаешь, что это будет? Полиция, допросы, возможно, пресса. Твоя семья влиятельная. Они будут давить.
— Пусть давят.
Миранда вздохнула.
— Ладно. Еще один момент. Где ты будешь жить? В свою квартиру тебе нельзя. Они знают адрес.
— У тебя можно?
— Можно. На пару недель. Потом решим.
Я кивнула. В горле стоял ком. Я не хотела быть кому-то обязанной. Но выбора не было.
Квартира
Мы поехали ко мне днем. Миранда за рулем, я на пассажирском. Дорога заняла минут двадцать. Я смотрела в окно. Бриджпорт проплывал мимо — заправки, магазины, серые дома. Обычный город. А в нем — моя квартира, где я не была сутки. И где, возможно, уже побывали родители.
Я не ошиблась. Дверь была приоткрыта. Замок целый, но не заперт. Я толкнула ее. Внутри — бардак. Ящики выдвинуты, бумаги на полу, шкаф открыт. Кто-то искал. Быстро, но тщательно. Я прошла в спальню. Постель перевернута, подушка на полу. На кухне — разбитая чашка. Моя любимая, с синими цветами. Осколки лежали в раковине. Я стояла и смотрела на них. Почему-то именно эта чашка меня добила. Не синяки, не ребра. Чашка.
— Ничего не трогай, — сказала Миранда. — Я вызову полицию. Пусть зафиксируют.
— Зачем? — спросила я. — Они не найдут ничего. Папка у тебя.
— Дело не в папке. Это взлом. Незаконное проникновение. Еще один пункт.
Я кивнула. Она права.
Пока Миранда звонила, я прошла в кабинет. Там тоже все было перевернуто. Ноутбук исчез. Диктофон, который я держала в ящике, тоже. Но в нижнем ящике, под старыми журналами, лежала фотография. Я забыла о ней. Бак. Сидит у калитки, язык высунут, уши торчком. Я сфотографировала его за месяц до смерти. Взяла карточку, посмотрела. Потом положила в карман джинсов.
— Дэн? — позвала Миранда.
— Иду.
Я вышла в коридор. Миранда стояла у двери.
— Полиция будет через двадцать минут. Ты уверена, что хочешь остаться?
— Да. Я хочу видеть их лица, когда они поймут, что я не сломалась.
Она ничего не сказала. Только кивнула.
Разговор с матерью
Полицейские приехали. Двое. Молодой парень и женщина постарше. Они осмотрели квартиру, записали, сфотографировали. Спросили, кто мог это сделать. Я сказала — не знаю. Миранда добавила, что у меня сложные отношения с семьей. Полицейские переглянулись, но ничего не сказали. Уехали. Обещали прислать отчет.
После них я села на диван. В квартире было холодно. Отопление не работало. Я натянула свитер, который дала Миранда. Он был большой, колючий, но теплый. Телефон завибрировал. Мать. Я смотрела на экран, пока не стало тихо. Потом снова. И снова. На четвертый раз я ответила.
— Даниэла? — Голос матери был резкий, но с ноткой тревоги. — Ты где, черт возьми?
— Неважно.
— Ты забрала папку? Отвечай.
— Папка в надежном месте.
Пауза. Я слышала, как она дышит. Потом она заговорила тише:
— Послушай. Мы можем все уладить. Приезжай домой. Поговорим. Отец… он погорячился.
— Погорячился? — Я сжала телефон. — Он избил меня до потери сознания. Ты снимала это на видео. И ты называешь это «погорячился»?
— Не преувеличивай. Ты сама виновата. Ты задавала вопросы, которые тебя не касаются. Ты знала, что будет.
— Нет, — сказала я. — Я не знала. Но теперь знаю.
— Что ты собираешься делать? — В ее голосе появилась злость. — Пойти в полицию? Ты думаешь, тебе поверят? Ты никто. А мы — все.
— Посмотрим.
Я сбросила вызов. Руки тряслись. Но где-то внутри было спокойно. Как будто я только что сбросила с плеч тяжелый рюкзак.
У Миранды
Вечером мы приехали к Миранде. У нее была квартира на последнем этаже, с видом на парк. Небольшая, но уютная. Книги на полках, кофе на столе, кот на подоконнике. Серый, пушистый. Он посмотрел на меня и отвернулся. Ну и ладно.
Миранда постелила мне в гостиной. Дала подушку, одеяло, полотенце.
— Чувствуй себя как дома, — сказала она. — Еда в холодильнике. Если что — я в спальне.
Я осталась одна. Села на диван, укрылась одеялом. Кот пришел и улегся в ногах. Я не стала его прогонять. Впервые за сутки мне было тепло.
Я достала фотографию Бака. Посмотрела на нее. Вспомнила, как он ждал меня у калитки. Каждый день. Даже в дождь. Даже когда мать кричала на него. Он не уходил. Преданность животных — это не то, что можно купить или подделать. Это просто есть. Или нет.
У меня не было никого, кроме Миранды. И еще, может быть, правды. Но правда — это не человек. Это холодная штука. Она не греет.
Я закрыла глаза. Завтра будет новый день. Полиция, показания, бумаги. А сегодня — просто тишина. И кот. И фотография.
Я уснула под утро.
