Документ
Тот взял его обеими руками. Григорий Савельевич Мороз, старый юрист клиники, друг Николая Бондаренко, человек, который двадцать лет подписывал бумаги, не глядя на часы. Сейчас руки у него дрожали.
Он перевернул первую страницу. Потом вторую. Потом посмотрел на Олену. Молча.
Андрей шагнул вперёд.
— Гриша, ты чего? Это какая-то филькина грамота. Она мне никто. Она…
— Андрей, — Григорий Савельевич не повысил голос. — Это не грамота. Это свидетельство о праве собственности и завещание. Всё оформлено. Я сам визировал. Шесть лет назад.
В отделении стало тихо. Даже аппарат у поста пискнул как-то одиноко.
Людмила Петровна поджала губы. Виктория сделала шаг назад, будто её вдруг стало меньше.
— Ты что, с ума сошёл? — Андрей усмехнулся, но глаза уже бегали. — Она уволена. Я директор.
— Ты директор, — согласился Григорий Савельевич. — А владелец — Олена Николаевна. Контрольный пакет. С сегодняшнего дня. Точнее, с той минуты, когда она вскрыла конверт.
Андрей дёрнулся к документу. Григорий Савельевич отвёл руку. Спокойно, как отводят от горячего.
— Не надо.
— Это подделка, — сказал Андрей. — Ты понимаешь, что ты сейчас говоришь? При всех?
— Я говорю при всех, потому что при всех ты её уволил, — сказал Григорий Савельевич. — Николай так и просил. Чтобы всё было не в кабинете, а там, где люди. Чтобы никто потом не переиграл.
Олена стояла у стола. Мокрые волосы липли к вискам. Куртка пахла дождём. Она не сказала ни слова.
— Ты знала? — Андрей повернулся к ней. — Ты всё знала?
— Нет, — ответила она. — Я узнала десять минут назад. В машине.
— Врёшь.
— Андрей, — сказал Григорий Савельевич. — Сядь.
— Не буду я садиться.
— Ну и стой.
Григорий Савельевич
Григорий Савельевич положил документ на стол, накрыл ладонью. Посмотрел на Андрея. Долго. Так смотрят на взрослого сына, который опять соврал.
— Ты думаешь, Николай просто так отдал ей всё? — спросил он. — Не потому, что ты плохой врач. Ты хороший врач. Ты умеешь говорить с начальством, умеешь выбивать деньги, умеешь строить. Но он видел другое.
— Что он видел? — Андрей скривился. — Что она медсестра? Что она умеет жалеть?
— Он видел, кто чего стоит, — сказал Григорий Савельевич. — Помнишь, я тебе рассказывал про лес? Ты ещё сказал: «Да ладно, байки».
— При чём тут лес?
— При том.
Григорий Савельевич вздохнул. Посмотрел на Олену. Она чуть кивнула. Разрешила.
— Это была реальная история из жизни, — сказал он. — Не из книжки. Мы с Николаем поехали в тайгу. Ему надо было проветриться после смерти жены. Взяли Дика, его пса. Олена тогда ещё подростком была, увязалась. Мы не хотели. Она упёрлась: «Я с отцом». Ну и поехала.
Виктория переступила с ноги на ногу. Григорий Савельевич не смотрел на неё.
— На третий день у нас была встреча с медведем. Самой настоящей. Шли по тропе, а он из кустов. Большой, бурый. Метрах в десяти. Выживание в лесу — это не фильм. Там всё быстро. Или ты что-то делаешь, или тебя нет.
Он замолчал. В отделении кто-то из медсестёр прижал к груди папку.
— Дик залаял и бросился. Он отвёл медведя. Николай оступился, ногу подвернул. Я застыл. Честно. А Олена не убежала. Она подхватила отца, дотащила до ручья. Руки тряслись, губы синие, а она не бросила. Потом Дик вернулся. Весь в крови. Бок разодран. Олена перевязала ему бок. Рвала свою рубашку на полосы. Шептала ему что-то. Он скулил, но лежал.
Григорий Савельевич посмотрел на Андрея.
— Вот тогда Николай и сказал: «Эта не бросит. Ни в лесу, ни в клинике». А про преданность животных ты сам знаешь. Дик потом ещё три года жил. Олена за ним ухаживала. Каждый день. Даже когда в институте сессия была.
Андрей молчал. У него дёрнулась щека.
— Это всё лирика, — сказал он наконец. — Бумаги решают не лирика, а юристы.
— Я юрист, — сказал Григорий Савельевич. — И я тебе говорю: бумаги в порядке.
Разговор в отделении
Людмила Петровна шагнула вперёд.
— Гриша, ну зачем ты так? Мы же семья. Давай сядем, обсудим. Олена, деточка, ты же понимаешь…
— Людмила Петровна, — сказала Олена. — Позже.
Она сказала это тихо. Но Людмила Петровна остановилась. Как будто налетела на стекло.
Олена обвела взглядом отделение. Врачи, медсёстры, санитарки. Пациенты в палатах. Мониторы. Капельницы. Запах хлорки и кофе из ординаторской.
— Все свободны, — сказала она. — Работаем как обычно. Андрей, зайди в кабинет.
— Я никуда не пойду.
— Тогда охрана проводит тебя до выхода.
Андрей посмотрел на охрану. Двое мужчин у лифта смотрели в пол. Один пожал плечами.
— Ты не посмеешь, — сказал Андрей.
Олена достала из кармана пропуск. Тот самый, который он сорвал. Положила на стол.
— Посмею.
Андрей постоял ещё секунду. Потом развернулся и пошёл к кабинету. Дверь он не хлопнул. Просто закрыл. Громко.
Виктория открыла рот.
— Олена, может, я…
— Виктория, — Олена не повысила голос. — Ты тоже свободна. На сегодня.
— Но у меня смена.
— Смена у тебя была. Теперь посмотрим.
Виктория покраснела. Схватила сумку. Пошла к лифту. Каблуки стучали слишком часто.
Олена выдохнула. Только сейчас. Плечи опустились. Она взяла документ со стола. Григорий Савельевич накрыл её руку своей.
— Ты справишься, — сказал он.
— Я не знаю, — сказала она.
— И я не знаю. Но ты не одна.
Она кивнула. Пошла в кабинет.
Кабинет
Андрей стоял у окна. Смотрел на дождь. Не обернулся.
— Ты пожалеешь, — сказал он.
— Возможно.
— У меня связи. В министерстве. В горсовете. Ты никто.
— Я владелец, — сказала Олена. — И первое решение — отстранить тебя от управления до проверки.
— Ты не имеешь права.
— Имею. И Григорий подтвердит.
Андрей обернулся. Лицо у него было серое.
— Мать знает?
— Не знаю. Спроси у неё.
Он вышел. Дверь всё-таки хлопнул. Стекло в шкафу звякнуло.
Олена села в кресло. То самое, в котором последние годы сидел Андрей. Кресло было большое, кожаное, чужое. Она положила документ на стол. Рядом — записку отца. Перечитала последние строки.
«Если Андрей окажется не тем, не мсти. Просто делай своё дело. И помни про Дика».
Она усмехнулась. Один раз. Без веселья.
Потом встала. Поправила халат. Вышла в отделение.
Иван Петрович приподнял голову с подушки.
— Олена? Ты вернулась?
— Вернулась, — сказала она.
— Ну и хорошо.
Она поправила ему одеяло. Проверила капельницу. Посмотрела на часы. Смена продолжалась.
За окном всё ещё шёл дождь.
Дома
Дождь закончился, но асфальт ещё блестел. Олена вела машину медленно. Печка пахла пылью. Дворники скрипели. На радио кто-то спорил про цены на бензин. Она выключила.
Во дворе горел свет на кухне. Значит, дома.
Машина Андрея стояла на своём месте. Рядом — серый «Пассат» Людмилы Петровны. Приехала. Ну конечно.
Олена посидела минуту. Потом взяла сумку. Ключи. Вышла.
В подъезде пахло сыростью и чьим-то борщом. Лифт не работал. Она пошла пешком. На пятом этаже остановилась. Отдышалась. Открыла дверь.
В коридоре — ботинки Андрея. Туфли Людмилы Петровны. Ровно стоят. Как в музее.
Из кухни — голоса. Негромко. Но слышно.
— …она вообще не в себе, — говорила Людмила Петровна. — Ты представляешь, что она сейчас сделает?
— Мам, хватит, — Андрей.
— Нет, ты послушай. Я всегда говорила: эта девочка себе на уме. Тихая, тихая, а потом…
Олена вошла на кухню. Не громко. Просто вошла.
Людмила Петровна замолчала. На столе — чашки. Чайник. Печенье. Андрей стоял у окна. В банке на подоконнике — окурки. Он курил на балконе. Раньше не курил.
— Ну наконец-то, — сказала Людмила Петровна. — Мы тебя заждались.
— Не надо было ждать, — сказала Олена.
Она поставила сумку на табуретку. Сняла куртку. Повесила на спинку стула. Села. Не потому что хотела. Ноги устали.
Андрей обернулся. Лицо серое. Глаза красные.
— Поговорим?
— Говори.
Людмила Петровна подняла руку.
— Может, я выйду?
— Сиди, — сказал Андрей. — Ты тоже часть семьи.
Олена посмотрела на неё. Ничего не сказала.
— Ты понимаешь, что ты наделала? — начал Андрей. — Ты выставила меня перед всем отделением. Перед врачами. Перед пациентами.
— Ты выставил меня, — сказала Олена. — Пропуск. Помнишь? На пол.
— Это было… я был зол.
— Ага. И Виктория стояла рядом. И твоя мать.
Людмила Петровна всплеснула руками.
— При чём тут я? Я вообще молчала!
— Ты улыбалась.
— Я не улыбалась. У меня лицо такое.
Андрей шагнул от окна.
— Хватит. Что теперь? Развод?
Олена взяла печенье. Посмотрела на него. Положила обратно.
— Я хочу, чтобы ты собрал вещи и уехал. На время. Пока я не решу.
— Это моя квартира.
— Квартира отца. Ты знал.
— Мы десять лет здесь живём. Я вложил ремонт. Я…
— Ремонт? Ты вложил? Ты взял из клиники. Я видела смету. Случайно. Год назад.
Андрей открыл рот. Закрыл. Людмила Петровна поставила чашку слишком громко.
— Олена, деточка, ну зачем так? Он же муж. Может, простишь? Все ошибаются. Я вот своего…
— Людмила Петровна, — сказала Олена. — Позже.
— Что значит позже? Я вообще-то мать.
— Я знаю. Поэтому позже.
Андрей сел напротив. Положил руки на стол. Пальцы дрожали.
— Я никуда не поеду. У меня нет другого жилья.
— У Виктории есть.
— Это враньё.
— Я не говорила, что это правда. Я сказала, что есть.
Пауза. Холодильник загудел. За стеной сосед включил перфоратор. В десять вечера. Ну как всегда.
Андрей встал. Пошёл в коридор. Вернулся с сигаретами. Закурил прямо на кухне.
— Ты что делаешь? — спросила Людмила Петровна.
— Курю.
— Здесь же нельзя.
— Теперь можно. Она же тут главная.
Олена встала. Открыла форточку. Села обратно.
— Дым в форточку, — сказала она. — И говори.
Андрей затянулся. Выдохнул.
— Ты хочешь меня раздавить? Да? Ты думаешь, бумажка что-то решает?
— Решает.
— Ты не умеешь управлять. Ты медсестра. Ты в бумагах не разбираешься. Ты…
— Научусь.
— Ты не понимаешь, с кем связываешься. У меня связи. В министерстве. В горсовете. Я тебя…
— Андрей.
— Что?
— Ты мне угрожаешь?
Он замолчал. Сигарета дымила. Людмила Петровна смотрела в чашку. Как будто там что-то интересное.
Телефон на столе завибрировал. Олена посмотрела. Мария. Время — 22:47.
— Извини, — сказала она. Взяла трубку.
— Олена Николаевна, простите, что поздно, — голос у Марии дрожал. — Иван Петровичу плохо. Давление упало. Врач на вызове, а дежурный… он молодой, растерялся. Я не знаю, что делать.
— Сейчас приеду.
Она сбросила. Встала. Взяла куртку.
— Ты серьёзно? — Андрей. — Сейчас? Ночью?
— Он мой пациент.
— Бывший.
— Нет. Пациент.
Она надела кроссовки. Не стала искать зонт. Дверь открыла.
— Олена! — крикнул Андрей. — Ты не можешь просто уйти!
Она обернулась.
— Могу. Я уже ушла. В семь вечера. Ты просто не заметил.
Дверь закрылась.
Ночная смена
В отделении горел верхний свет. Мария стояла у поста. Бледная. У Ивана Петровича в палате пищал монитор.
Олена подошла. Посмотрела на цифры. Проверила капельницу. Поправила изголовье.
— Иван Петрович, слышите меня?
Он приоткрыл глаза. Губы сухие.
— Олена… ты же уволилась…
— Никто меня не увольнял. Лежите.
Она взяла шприц. Руки не дрожали. Мария стояла рядом. Подавала.
Через двадцать минут давление поднялось. Иван Петрович задышал ровнее. Заснул.
Мария выдохнула.
— Спасибо. Я так испугалась.
— Всё нормально. Звони, если что.
— Олена Николаевна…
— Что?
— Андрей Петрович приходил. Днём. Сказал, чтобы я… чтобы я написала заявление. Или он меня переведёт в другое отделение.
Олена посмотрела на неё.
— Не пиши.
— А если…
— Не пиши. Я разберусь.
Мария кивнула. Ушла. Олена села в кресло у поста. Посмотрела на часы. 00:12.
В ординаторской пахло кофе. Кто-то оставил недопитую чашку. На столе — крошки. Она смахнула их ладонью. Легла на диван. Не раздеваясь.
Утро
В семь утра её разбудил телефон. Григорий Савельевич.
— Ты где?
— На работе.
— В смысле? Ты не уходила?
— Не уходила.
Пауза.
— Олена, надо поговорить. Не по телефону.
— Через час буду в кабинете.
— Хорошо. И ещё… — Он помолчал. — Николай оставил ещё один конверт. Не тебе.
— А кому?
— Андрею.
Олена села. Сон как рукой сняло.
— Почему ты раньше не сказал?
— Потому что Николай просил отдать его только в одном случае.
— В каком?
— Если Андрей тебя предаст.
За окном рассветало. Где-то в палате закашлял пациент. Мария уже гремела каталкой в коридоре. Олена встала. Поправила халат. Посмотрела в зеркало. Волосы дыбом. Глаза красные. Ну и ладно.
— Григорий Савельевич.
— Да?
— Приходи. Посмотрим, что там.
Она положила трубку. Открыла дверь кабинета. Кресло Андрея стояло пустое. Она села в своё. Не в его. В своё — то, что стояло у окна. Маленькое, старое, с продавленным сиденьем. Села. Положила руки на стол. И стала ждать.
