Первое, что я услышала

Скрип. Такой противный, будто кто-то тащит по бетону ржавое железо. Потом грохот — меня качнуло, я стукнулась плечом о стенку гроба. Внутри всё сжалось от боли, но я даже пискнуть не смогла. Губы двигались, а звука не было.

Над головой зашаркали шаги. Кто-то тяжело дышал, матерился вполголоса.

— Да куда ты тянешь, Захар, куда? Ровно держи! Ровно!

— Да я держу, Пал Семёныч. Она тяжёлая, зараза. Как её вообще туда запихнули?

— Вот и я думаю… — могильщик крякнул. — Ладно, ставь. Осторожно!

Гроб наклонился, потом выровнялся и с глухим стуком встал на что-то твёрдое. Земля. Наверное, край могилы.

Я лежала и слушала, как они возятся с верёвками. Сердце колотилось где-то в горле, я чувствовала каждый удар. Дышать было тяжело — воздух в гробу уже стал спёртым, влажным, с этим приторным запахом цветов, от которого мутило.

Барни всё ещё был рядом. Я слышала его дыхание, он сопел и скрёбся где-то у изголовья.

— Тихо, тихо, пёс, — пробормотал Захар. — Чего ты, а?

Потом раздался щелчок. Я не сразу поняла, что это. А потом до меня дошло — они снимают замок. Тот самый, который Андрей, видимо, приказал повесить снаружи. Чтобы наверняка.

— Слышь, Пал Семёныч, — голос Захара стал тише. — А если она там… ну, живая?

— Дурак ты, Захар. Три часа в гробу. Кто ж живой-то останется?

— Ну а вдруг?

— Тогда мы с тобой в такой заднице окажемся, что никакие деньги не помогут. Ты вообще понял, что тебе этот мужик сказал? «Не открывайте». А мы открываем.

Пауза. Я слышала, как Захар шмыгнул носом.

— Так она же стучала, Пал Семёныч. Я сам слышал. И пёс этот… он же не просто так. Он же чувствует.

— Вот именно, что чувствует. — Могильщик вздохнул. — Ладно. Открывай. Только… ты это. Готов будь. Мало ли что мы там увидим.

Крышка дёрнулась. В щель ударил свет — такой яркий, что я зажмурилась, хотя веки почти не слушались. Потом крышка пошла в сторону, и в лицо мне пахнуло свежим воздухом, землёй и чем-то ещё — потом. Чужим.

Я попыталась вдохнуть глубже. Горло сжалось, я закашлялась — хрипло, еле-еле, но это был звук. Мой звук.

— Ох ты ж… — выдохнул Захар.

Над мной склонилось лицо. Пожилой, лет шестидесяти, с седой щетиной и морщинами у глаз. Могильщик. Он смотрел на меня так, будто увидел привидение.

— Девушка? — позвал он. — Вы… вы меня слышите?

Я попыталась кивнуть. Голова дёрнулась, но, кажется, он понял.

— Живая, — прошептал Захар где-то сбоку. — Пал Семёныч, она живая! Что делать-то?!

— Молчи. Дай мне подумать.

Он всё ещё смотрел на меня. Глаза у него были усталые, красные. Руки, которыми он держался за край гроба, дрожали.

Я попыталась пошевелить губами. С третьего раза получилось:

— По… моги…

— Что? — он наклонился ближе.

— Помогите… — выдохнула я. — Пожалуйста…

Он отшатнулся. Выпрямился. Перекрестился.

— Господи Иисусе…

Захар что-то бормотал себе под нос, я не разбирала. Барни ткнулся мордой мне в щёку, лизнул. Язык у него был шершавый, тёплый. Я заплакала. Слёзы текли по вискам, в уши, но я не могла даже руку поднять, чтобы вытереть.

Пал Семёныч наконец собрался. Снял с себя куртку, накрыл меня. Потом обернулся к Захару:

— Беги к машине. Аптечку тащи. И телефон. Быстро!

Захар исчез. Шаги его удалялись, потом стихли. Могильщик снова посмотрел на меня.

— Слышь, — сказал он тихо. — Ты это… не бойся. Мы тебя вытащим. Только… ты скажи. Это он тебя так? Муж-то?

Я смогла только моргнуть. Раз. Другой.

— Понятно, — он поджал губы. — Вот же сволочь.

Он полез в карман, достал телефон — кнопочный, старенький. Набрал номер.

— Алё? Это Пал Семёныч. С кладбища. Тут такое дело… Женщину живую из могилы достали. Да, живую. Нет, не шучу. «Скорую» вызывай. И ментов. Да. Быстрее давай.

Пока он говорил, я лежала и смотрела в небо. Серое, низкое, с рваными облаками. Обычное осеннее небо. Я никогда раньше не думала, что оно может быть таким красивым.

Барни не отходил. Он лежал рядом, положив голову мне на грудь, и я чувствовала его тепло. Сквозь тонкую ткань платья, сквозь кожу. Кажется, только это меня и держало.

Разговор на кухне

«Скорая» приехала минут через двадцать. Врач — молодая женщина в синем халате — долго щупала мне пульс, светила фонариком в глаза, что-то спрашивала. Я отвечала односложно, голос всё ещё не слушался.

— Давление низкое, обезвоживание, — сказала она кому-то за спиной. — Но критического ничего нет. Как она вообще… — она осеклась, посмотрела на могильщика, потом на меня. — Вы можете сказать, что произошло?

Я открыла рот. Сухие губы слиплись.

— Муж, — прошептала я. — Муж и… подруга. Они…

Не договорила. Горло перехватило.

— Ясно, — врач кивнула. — Понятно. Всё, не говорите пока. Сейчас в больницу, там разберёмся.

Меня переложили на носилки. Барни заскулил, попытался прыгнуть следом, но его удержал Захар.

— Нельзя, пёс. Нельзя. Она вернётся. Обещаю.

Я попыталась повернуть голову, найти его взглядом. Получилось. Захар стоял, держал Барни за ошейник, и вид у него был растерянный, как у ребёнка, которого застали за чем-то запретным.

— Спасибо, — сказала я. Кажется, громко. Во всяком случае, он услышал.

Кивнул. Отвернулся.

В больнице меня положили в палату на двоих. Соседка — пожилая женщина с переломом шейки бедра — спала и похрапывала. Я лежала, смотрела в потолок и ждала, когда придёт следователь.

Он пришёл к вечеру. Молодой парень, лет двадцати восьми, в мятом пиджаке и с блокнотом. Представился: Сергей. Сел на стул рядом с койкой, долго молчал, потом сказал:

— Олена Викторовна, я понимаю, что вам тяжело. Но мне нужно задать вам несколько вопросов. Вы можете говорить?

— Могу.

— Хорошо. Расскажите, что вы помните о вчерашнем вечере.

Я рассказала. Про ужин, про Наталию, про то, как отключилась. Про голоса у могилы. Про то, что слышала, как Андрей говорил могильщику не открывать гроб.

Сергей записывал. Иногда останавливался, смотрел на меня, потом снова писал.

— Вы уверены, что это был голос вашего мужа?

— Уверена.

— А женщина? Наталия? Вы уверены, что это была она?

— Да. Они говорили про деньги. Про то, что отец мне оставил. Андрей сказал, что терпел ради этого.

Сергей кивнул, но как-то невесело.

— Олена Викторовна, а вы знаете, что ваш муж уже написал заявление в полицию?

Я замерла.

— Какое заявление?

— О вашем исчезновении. Сегодня утром. Говорит, вы ушли вечером и не вернулись. Волнуется, ищет.

Я почувствовала, как холодеют руки.

— Он… он же сам… Он же меня похоронил.

— Мы это проверим. — Сергей закрыл блокнот. — Пока не волнуйтесь. Вам нужно отдохнуть. Я приставлю охрану к палате. На всякий случай.

Он ушёл. Я осталась лежать и смотреть в потолок.

Андрей написал заявление. Он ищет меня. Он играет свою роль до конца.

Значит, он уже знает, что я жива. И готовится.

Звонок

Телефон у меня забрали — тот, что был в гробу, разрядился и не включался. Сергей обещал вернуть, как только проверят. Но вечером мне принесли больничный телефон, и я смогла позвонить.

Первым делом — Наталии.

Я не знаю, зачем. Наверное, хотела услышать её голос. Убедиться, что это не сон, не бред, не галлюцинация.

Гудки. Один. Два. Три.

— Алё?

Она ответила почти сразу. Голос бодрый, весёлый. Как будто ничего не случилось.

Я молчала.

— Алё? Кто это?

— Наташа, — сказала я. — Это Олена.

Тишина. Долгая. Я слышала, как она дышит. Потом — как заскрипел стул. Она встала.

— Ты… — начала она. — Ты что, шутишь?

— Я в больнице. Меня достали из могилы. Живую.

Ещё одна пауза. Потом она засмеялась. Нервно, фальшиво.

— Олена, ты что, напилась? Какой могилы? Ты где?

— Наташа, я всё слышала. У могилы. Вы с Андреем говорили. Про отца. Про деньги. Про то, что терпел.

Она замолчала. Я слышала, как на другом конце провода что-то упало — наверное, чашка. Звякнуло.

— Ты… — голос у неё стал другим. Холодным. — Ты что несёшь? Ты больная? Тебя лечить надо.

— Может, и надо, — сказала я. — Только сначала посадят вас. Обоих.

Я положила трубку.

Руки тряслись. Я сжала их в кулаки, спрятала под одеяло. Соседка всё ещё спала. За окном темнело.

Через минуту телефон зазвонил. Номер незнакомый.

Я не взяла.

Потом ещё раз. И ещё.

Я отключила звук и отвернулась к стене.

Ночью

Я не спала. Лежала и слушала, как капает кран в углу палаты. Кап. Кап. Кап. Каждая капля отдавалась в висках.

В дверь тихо постучали. Потом ещё раз.

Я не ответила. Дверь приоткрылась. В проёме показалась голова Сергея.

— Олена Викторовна, не спите?

— Нет.

Он вошёл, прикрыл дверь. Сел на стул. Вид у него был уставший — глаза красные, пиджак помялся ещё сильнее.

— Я был у вас дома, — сказал он тихо. — Ваш муж там. И эта женщина. Наталия.

Я села на койке. Сердце снова застучало быстро-быстро.

— Они что-то сказали?

— Сказали, что вы пропали. Что вы в последнее время были… не в себе. Что у вас были проблемы с памятью. Что вы могли уйти из дома ночью.

— Это неправда.

— Я знаю, — он посмотрел мне в глаза. — Но у них нет обвинений. Пока нет. А у вас — есть. Только ваши слова. И слова могильщика.

— Он же слышал. Пал Семёныч. Он слышал, как Андрей говорил «не открывайте».

— Слышал. Но он не видел, кто именно говорил. Он не знает вашего мужа в лицо. А Андрей говорит, что вообще не был на кладбище. Говорит, что весь день искал вас.

Я откинулась на подушку. В горле снова запершило.

— Что же делать?

Сергей помолчал. Потом сказал:

— У вас есть кто-то, кто может подтвердить, что вы живы? Кто-то, кому вы доверяете?

Я задумалась. Кто у меня есть? Отец умер. Мать умерла ещё раньше. Друзья? После того как я вышла за Андрея, круг общения как-то сузился. Он всегда говорил, что нам никто не нужен. Что мы сами по себе.

Дура. Какая же я была дура.

— Барни, — сказала я. — Собака. Она у могильщика.

Сергей кивнул.

— Это хорошо. Собака — это хорошо. Она может помочь.

— Чем?

— Тем, что она — свидетель. Она была там. Она чувствовала. В суде это, конечно, не доказательство, но для вас — поддержка. И для меня тоже.

Он встал.

— Отдыхайте. Завтра будет трудный день.

— Сергей.

Он обернулся.

— Спасибо.

Он кивнул и вышел.

Я осталась одна. Смотрела в темноту и думала о Барни. О том, как он прыгнул в могилу. Как царапал крышку. Как не отходил от меня.

Преданность животных — это не просто слова. Это то, что я почувствовала на себе. В буквальном смысле.

Я закрыла глаза. Сон не шёл. Но я лежала и повторяла про себя: я жива. Я жива. Я жива.

И я буду бороться.

Утро в больнице

Разбудил меня не звук, а запах. Хлорка, варёная каша и чей-то старый халат. Соседка уже сидела на кровати, свесив ноги, и смотрела в окно. За окном моросил дождь.

Я попробовала сесть. Голова закружилась, но я удержалась. Руки всё ещё слушались плохо, пальцы дрожали.

— Проснулась? — соседка обернулась. — Ну и напугала ты меня ночью. Стонала.

— Извините.

— Да ладно. — Она махнула рукой. — Ты это… из могилы, что ли?

Я кивнула.

— Вот дела, — она покачала головой и отвернулась к окну. Больше вопросов не задавала.

Через полчаса пришёл Сергей. Не один — с женщиной в форме. Она представилась: майор Кузнецова. Села на стул, достала папку.

— Олена Викторовна, у нас проблема.

— Какая?

— Ваш муж подал встречное заявление. Говорит, вы психически нездоровы. Что вы ушли из дома в состоянии помутнения, а теперь вас кто-то нашёл и вы рассказываете небылицы.

Я усмехнулась. Горько так.

— Он всегда умел говорить.

— У него есть справка от частного врача. Якобы вы наблюдались у него последние полгода. Диагноз — провалы в памяти, дезориентация.

— Я никогда не была у психиатра. Ни разу.

— Мы это проверим, — Кузнецова посмотрела на меня внимательно. — Но пока его слова против ваших. Есть ещё могильщик. Он подтверждает, что слышал разговор. Но он не видел лиц. И не может опознать вашего мужа.

— А замок? — спросила я. — На гробе был замок. Его кто-то повесил. Если там отпечатки…

Кузнецова переглянулась с Сергеем.

— Замок изъяли. Отправили на экспертизу. Но это займёт время.

— Сколько?

— Дня три. Может, больше.

Я откинулась на подушку. Три дня. За три дня Андрей что угодно сделает.

— Я хочу увидеть Барни, — сказала я.

— Собаку? — Кузнецова подняла бровь.

— Да. Он у могильщика. Пал Семёныч. Он мне как… — я запнулась. — Он меня спас.

Кузнецова вздохнула.

— Хорошо. Я договорюсь. Но недолго. И во дворе, не в палате.

Пал Семёныч

Он приехал к обеду. Я как раз вышла на крыльцо — медсестра помогла спуститься, усадила на лавочку. Дождь кончился, но воздух был сырой, холодный.

Пал Семёныч шёл от ворот, а рядом, на поводке, — Барни.

Я его увидела и чуть не заплакала. Он похудел, шерсть на боках свалялась, но глаза те же. Увидел меня, рванул так, что Пал Семёныч еле удержал.

— Стой, дурень! — крикнул он. — Да стой ты!

Барни подбежал, ткнулся мордой мне в колени. Я обняла его, зарылась лицом в шерсть. Он дрожал. И я дрожала.

— Спасибо, — сказала я Пал Семёнычу. — За него. И за меня.

Он махнул рукой.

— Да чего там. — Помолчал. — Ты это… как сама-то?

— Живая. Пока.

Он сел рядом на лавку. Барни улёгся у моих ног, голову положил на ботинок. Пал Семёныч достал из кармана пачку сигарет, но не закурил — просто вертел в руках.

— Слышь, — сказал он. — Я тут подумал. Ты не первая, с кем такое. Я на кладбище двадцать лет. Всякое видел.

— И такое?

— Ну, не совсем такое. Но… — он вздохнул. — Вот ты думаешь, это реальная история из жизни, которую не расскажешь первому встречному. А я тебе скажу: у меня своя была. Давно, правда.

Он замолчал. Я не торопила.

— Я раньше в лесу работал. Егерем. Ну, не совсем егерем, так, подсобником. И вот раз пошли мы с напарником по обходу. Зима, мороз. И на тропе — медведь. Шатун. Не спит, зараза. Голодный.

Я слушала.

— Встреча с медведем — это не то, что в кино показывают. Он не рычит, не встаёт на задние лапы. Он просто смотрит. И ты понимаешь, что это конец. Напарник мой побежал. А я — нет. Ноги отнялись. Стою.

— И что?

— А со мной был пёс. Дружок. Овчарка. Он как рванул на медведя. Не убил, конечно. Но отвлёк. Я успел на дерево залезть. Медведь ушёл. А Дружок… — он замолчал, сглотнул. — Дружок потом неделю хромал. Но выжил.

— Выживание в лесу, — сказала я тихо. — Это про вас.

— Ну да. — Он пожал плечами. — Я к чему это? Преданность животных — она не как у людей. Люди предают. А они — нет. Вот твой Барни. Он же чувствовал. Он же знал, что ты живая. И не ушёл.

Я посмотрела на Барни. Он поднял голову, лизнул мою руку.

— Я его не оставлю, — сказала я. — Никогда.

— Да я и не сомневаюсь, — Пал Семёныч улыбнулся. — Ты это… выздоравливай. А я пока присмотрю. И за замком этим. Я его в надёжном месте спрятал, кстати. Не всё ментам отдал.

Я удивлённо посмотрела на него.

— Как?

— А вот так. Они один забрали, а там два было. Второй, маленький, на петле. Я его снял, пока Захар за аптечкой бегал. Думаю, мало ли. Пригодится.

— Вы… вы можете его отдать Сергею?

— Могу. Только сначала пусть этот, как его… Андрей твой, сам себя выдаст. Я подумаю, как.

Он пришёл

Мы ещё сидели на лавке, когда у ворот остановилась машина. Знакомая. Серая, пыльная. Наша.

Из неё вышел Андрей.

Я сразу узнала его походку. Он всегда ходил чуть вразвалочку, будто нехотя. Увидел меня, улыбнулся. Той самой улыбкой, которую я когда-то любила.

— Олена! — крикнул он. — Господи, я так волновался!

Он шёл ко мне. Быстро. Я вцепилась в лавку. Барни вскочил, шерсть дыбом, и зарычал. Глухо, из горла.

Андрей остановился. Посмотрел на собаку. Потом на Пал Семёныча.

— Уберите пса, — сказал он холодно.

— Сам уйди, — ответил Пал Семёныч.

Андрей снова посмотрел на меня. Глаза обеспокоенные, брови домиком. Актриса из него была так себе. Или я просто уже знала правду.

— Олена, что происходит? Тебя искали. Я с ума сходил. А ты… — он шагнул ближе. — Поехали домой. Тебе нужен врач.

— Не подходи, — сказала я. Голос дрогнул, но я выдержала.

— Олена, ты не в себе. Тебе кажется.

— Я слышала тебя, Андрей. На кладбище. Ты сказал: «Не открывайте».

Он замер. На секунду. Всего на секунду. Потом лицо снова стало заботливым.

— Тебе это снилось. Ты была без сознания. Галлюцинации.

— Я не была без сознания. Ты меня отравил.

— Это смешно.

— Это правда.

Он вздохнул. Закатил глаза. Как будто я была ребёнком, который не хочет есть кашу.

— Ладно. Хорошо. Давай поговорим. Только без собаки. И без этого… — он кивнул на Пал Семёныча.

— Нет.

— Олена, не глупи.

Я встала. Ноги всё ещё были слабые, но я выпрямилась. Барни стоял рядом, рычал. Пал Семёныч поднялся тоже.

— Уходи, — сказала я. — И больше не приходи.

Андрей смотрел на меня. Долго. Потом улыбнулся. Но глаза были нехорошие.

— Как хочешь, — сказал он. — Только потом не плачь.

Он развернулся и пошёл к машине. Барни рванул было за ним, но Пал Семёныч удержал.

— Тихо, тихо. Пусть идёт.

Машина уехала. Я села обратно на лавку. Руки тряслись.

— Вот гад, — сказал Пал Семёныч. — Ну ничего. Мы его достанем.

Я кивнула. В горле стоял ком. Но где-то внутри, глубоко, что-то щёлкнуло. Как замок.

Я больше не жертва. Я — охотник.