Часть первая. Снег

Телефон управляющего зазвонил внутри, и звук был таким обычным — деловым, будничным, — что на мгновение показалось, будто ничего необычного не происходит. Будто это просто вечер вторника, и сейчас кто-то спросит, сколько бутылок шампанского заказать на следующий приём.

Назар всхлипнул у меня на плече. Маленький, горячий, совсем недавно отделавшийся от моего тела. Я прижала его к себе крепче, почувствовав, как он ищет грудь, хотя я знала — молока там почти не осталось. Десять дней. Десять дней кормления двоих, и тело моё превратилось в источник, который работал на износ.

Мирон по-прежнему спал. Его лицо было сморщенным, красноватым, с ресничками, которые казались нарисованными тончайшей кистью. Я посмотрела на него, потом на дверь.

Гліб стоял на пороге, ещё не решая, закрывать её или нет. Валентина Павлівна отошла вглубь холла, но я видела её шёлковый халат, мелькнувший у входа в гостиную.

— Кто это? — спросил Гліб. Он говорил уже тише, с какой-то новой, незнакомой ноткой. Не страх. Скорее, первый трещинка в уверенности.

Я не ответила. Пальцы онемели так, что едва держали телефон. Я убрала его в карман пальто — старого, серого, купленного ещё до того, как я поняла, что беременна. Пальто, в котором я ходила в свою маленькую мастерскую на Подоле, где шила прототипы для тех, кто считал меня просто талантливой девчонкой с швейной машинкой.

Снег лёг на ресницы. Я моргнула, и он превратился в каплю, которая покатилась по щеке. Не слеза. Просто снег.

Из-за двери донёсся голос управляющего — Василия, человека, которого я наняла лично три года назад, когда купила этот дом через траст. Гліб думал, что Василий работает на его семью. Что все работают на его семью.

— Господин Гліб, — сказал Василий. Голос у него был ровный, такой же, как всегда, когда он докладывал о погоде или о приезде курьера. — Мне только что поступил звонок из юридического отдела Vale International Holdings. Мне нужно попросить вас и вашу мать покинуть помещение.

Гліб обернулся.

— Что?

— Помещение, — повторил Василий. Он стоял в тени, и я видела только его силуэт — высокий, сгорбленный, с руками, сложенными перед собой. — Юридически оно принадлежит трасту, управляемому госпожой Вале. Я обязан сообщить, что ваше пребывание здесь с этого момента незаконно. Охрана подъедет через семь минут.

Валентина вышла из гостиной. Бриллианты у неё на шее мелькнули в свете люстры.

— Ты с ума сошёл? — она посмотрела на Василия так, как смотрела на меня всё это время. Сверху вниз. — Это наш дом. Ты уволен.

— Нет, — сказал Василий. — Я работаю на госпожу Вале. Всегда работал.

Я стояла на ступенях и чувствовала, как ноги пронизывает холод. Босые ноги в тонких носках, которые я надела, когда встала покормить Назара. Я не планировала уходить. Я планировала лечь обратно в постель, которая стояла на втором этаже, в комнате с балконом, откуда виден сад.

Назар замолчал. Потом снова всхлипнул — коротко, как котёнок.

— Евелина, — Гліб сделал шаг ко мне. Не к двери. Ко мне. — Что это за хрень?

Я посмотрела на него. На его рубашку — голубую, выглаженную его маминой горничной. На часы, которые я подарила ему на годовщину, купив в Женеве между двумя совещаниями, потому что он как-то раз сказал, что мечтает о таких.

— Ты сказал, что я должна исчезнуть, — ответила я. Голос мой был хриплым. Не от плача. От того, что я не кричала. — Я исчезаю.

— Не начинай игры, — он схватил меня за локоть. Резко, как всегда делал, когда хотел, чтобы я замолчала. — Ты что, подделала бумаги? Ты думаешь, это сработает?

Я не отдернула руку. Просто посмотрела на его пальцы, на обручальное кольцо, которое он носил. Которое я не выбирала — Валентина выбрала его в бутике, сказав, что «для таких, как она, и этого хватит».

— Убери руку, — сказала я.

Он не убрал.

Из-за угла дома выехал чёрный Mercedes. Не тот, что в гараже. Другой. Из него вышли двое мужчин в тёмных куртках. Я знала их по именам — Андрей и Сергей, сотрудники службы безопасности корпорации. Я нанимала их лично, когда поняла, что беременность двойней — это не только радость, но и уязвимость.

— Госпожа Вале, — Андрей подошёл к ступеням. Ему было лет сорок, и он никогда не улыбался. — Ваш автомобиль готов. Мы можем отвезти вас в клинику или по указанному адресу.

— Какую ещё клинику? — Валентина вышла на порог. Снег тут же начал оседать на её халате, и она вздрогнула, но не отступила. — Кто вы такие? Это частная территория!

Сергей молча поднял глаза на Гліба.

— Отпустите руку госпожи, — сказал он так, будто просил передать соль.

Гліб отпустил. Не потому что испугался. Просто не понимал, во что превращается вечер. Его лицо было похоже на лицо ребёнка, которому внезапно сказали, что правила игры изменились, но не объяснили — какие новые.

Я спустилась на одну ступень. Колени подкашивались. Десять дней после кесарева, и я ещё не должна была стоять так долго. Но стояла.

— Мои вещи, — сказала я Василию. — Из спальни. Только детское. И мои документы из сейфа в кабинете.

— Немедленно, — кивнул он.

— Ты не можешь! — Валентина сделала шаг ко мне, но Сергей встал между нами. Не касаясь её. Просто встал. — Это мой дом! Мой сын!

— Ваш сын, — сказала я, глядя ей в глаза. — Мой дом.

Назар замолчал. Потом громко икнул — так делают новорождённые, когда их кормят не вовремя. Я знала, что ему нужно есть. Что обоим нужно есть, и что моё тело уже кричало об этом.

— В машину, — сказала Андрею.

Он открыл дверь. Тёплый воздух ударил в лицо. Я прижала близнецов к себе, чувствуя, как Мирон наконец просыпается — он издал тонкий звук, похожий на писк.

Гліб стоял на верхней ступеньке. Снег падал на его волосы, и они темнели.

— Ева, — сказал он. Первый раз за десять дней он использовал уменьшительное имя. На свадьбе он называл меня так. В роддоме — нет. В роддоме он говорил «Евелина», как будто полное имя придавало серьёзности происходящему. — Ты что, всё это время…

Я не дослушала. Села в машину. Кожа сиденья была тёплой — кто-то включил подогрев заранее.

Дверь захлопнулась.

Через лобовое стекло я видела, как Василий выходит с чемоданом. Моим старым чемоданом, купленным ещё до Гліба, до Валентины, до всего этого. В нём были вещи, которые я шила сама. Пелёнки, которые я выбрала не в дорогом магазине, а на базаре, потому что ткань показалась мне подходящей.

Андрей забрал чемодан, положил в багажник.

— Куда, госпожа?

Я назвала адрес. Квартира на Подоле. Маленькая, двухкомнатная, купленная пять лет назад, когда я только начинала и ещё не знала, что Vale International Holdings станет тем, чем она стала. Квартира, о которой никто не знал. Где осталась моя старая швейная машинка. Где в холодильнике, наверное, уже всё испортилось.

Машина тронулась.

Я обернулась.

Валентина стояла на ступенях в одном халате, с мокрыми от снега волосами. Гліб держался за перила. Они оба смотрели на уезжающий автомобиль, как будто это был фильм, который неожиданно перестал им подчиняться.

Но я уже не смотрела на них.

Я смотрела на Мирона, который наконец открыл глаза. Серые, как у всех новорождённых. Непонимающие. Тёплые.

— Всё нормально, — сказала я ему. — Мы домой.

Но голос мой дрогнул. Не от холода. От того, что я поняла: я не знала, где мой дом. Не этот особняк. Не квартира на Подоле. Не офис в Лондоне.

Мой дом — это два маленьких тела, которые дышат в такт моему сердцу.

Подъезд пах плесенью и старой краской. Это был запах, который я забыла за три года жизни в особняке, где воздух фильтровался и ароматизировался. Здесь пахло тем, чем пахла моя жизнь до Гліба — трудом, ожиданием, чем-то несовершенным.

Андрей поднял чемодан на четвёртый этаж. Я шла за ним, прижимая близнецов к груди. Каждый шаг отдавался внизу живота — шрам от операции натягивался, и я шла, слегка согнувшись, как старуха.

— Госпожа, — Андрей обернулся на лестничной площадке. — Могу ли я вызвать врача?

— Нет.

— Вы бледны.

— Я всегда бледна после родов, — сказала я. Это была правда. И ложь. Я чувствовала себя так, будто меня вывернули наизнанку и бросили в сугроб.

Ключи были в потайном кармане пальто — том самом, который я носила до свадьбы. Я достала их, и руки тряслись так, что замок не поворачивался.

Андрей молча взял ключи, открыл дверь.

Внутри было холодно. +12, показал термометр на стене. Я забыла, что отключила отопление, когда переехала к Глібу. Забыла, что здесь всё осталось так, как было.

Швейная машинка Janome стояла у окна, накрытая старым покрывалом. На столе лежали лекала — выкройка платья, которое я так и не дошила. Ткань — итальянская шёлковая, купленная на выставке в Милане, когда Vale International Holdings только подписывала первый крупный контракт.

Я поставила Мирона на диван, накрыв его пледом. Он по-прежнему спал, но дышал чаще — ему было холодно.

— Включите обогреватели, — сказала я Андрею. — Все, какие найдёте.

— Госпожа, здесь нет обогревателей. Только кондиционер.

— Тогда включите кондиционер на тепло. И найдите где-нибудь обогреватели. Купите.

Он кивнул и вышел.

Я осталась одна. С Назаром на руках и Мироном на диване. В комнате, где потолок протекал в одном месте, и на стене остался след от наклейки, которую я не смогла отодрать.

Назар заплакал. Голодный плач — я узнала его по тону. Уже десять дней, и я знала, когда он плачет от голода, когда от коликов, когда просто потому, что хочет быть на руках.

Я села на диван, расстегнула пальто. Молоко пришло с трудом — стресс, холод, усталость. Но пришло. Назар присосался, и я почувствовала ту странную, почти болезненную тянучку, которая сопровождает кормление.

Телефон завибрировал. Маркус.

— Евелина, — его голос был чётким, с лёгким немецким акцентом. — Заморозка активов начата. Счета «Кравець Luxe» заблокированы. Дом передан под охрану. Брачный договор, который они пытались вам подсунуть, аннулирован — я имею в виду тот, что Гліб подготовил для завтрашнего подписания. У нас есть оригинал вашего предбрачного соглашения, подписанного в Цюрихе.

— Спасибо.

— Также я должен сообщить, — Маркус сделал паузу. Я услышала, как он щёлкает ручкой — он всегда это делал, когда нервничал. — Гліб Кравець пытался связаться с нашим офисом в Киеве. Требует объяснений. Он утверждает, что вы психически нестабильны после родов и что он обратится в суд за право опеки.

Я посмотрела на Назара. Он сосал, прищурившись, и его пальчики сжимали мою рубашку.

— Пусть обращается, — сказала я.

— Евелина, вы понимаете, что начнётся?

— Да.

— СМИ. Суд. Он будет использовать вашу беременность, ваш отпуск, то, что вы не появлялись в офисе полгода.

— Маркус, — я переложила телефон на другое ухо, чувствуя, как затекает шея. — Ты звонил, чтобы предупредить меня?

— Нет, — он сделал ещё одну паузу. — Я звоню, чтобы спросить: вам нужен психиатр? Не для суда. Для вас. Вы только что родили. Вы стоите на улице. Это…

— Я сижу на диване, — сказала я. — И кормлю сына. Психиатр не нужен.

Маркус помолчал.

— Хорошо. Я пришлю няню. И медсестру. И обогреватели.

— Только няню, — сказала я. — Медсестру я выберу сама.

Я положила телефон.

Назар отпустил грудь и заснул, губы слегка приоткрыты. Я подняла его, постучала по спинке — он икнул, и я почувствовала теплую влагу на плече. Срыгнул. Нормально. Так всегда.

Мирон двигался под пледом. Я положила Назара рядом с ним, накрыла обоих. Они лежали близко друг к другу, как лежали в животе. Лбами почти соприкасались.

Я встала и пошла на кухню.

Холодильник был пуст, кроме банки растворимого кофе и пачки печенья с истёкшим сроком годности. Я открыла шкафчик — там лежала чашка, которую я купила на блошином рынке. Сколотая, с рисунком вишен. Я налила в неё воды из-под крана и выпила.

Вода была холодной и вкусной.

В этот момент зазвонил телефон. Не Маркус. Другой номер.

Я посмотрела на экран. Гліб.

Я отключила звук и положила телефон на стол.

Он звонил ещё три раза. Потом пришло сообщение:

«Ева, это не смешно. Верни всё назад. Мама впала в истерику. У неё давление. Если что-то случится, это на тебе».

Я прочитала и убрала телефон в карман.

На стене кухни висело зеркало. Я посмотрела в него.

Женщина, которая смотрела на меня, была незнакомой. Лицо опухшее, круги под глазами фиолетовые, волосы слеплены снегом и потом. Пальто мятое, пятно от молока на груди.

Я подошла ближе. Прикоснулась к щеке — той самой, куда плюнула Валентина.

Слюна давно высохла, но я чувствовала её. Или просто чувствовала грязь.

Я включила кран. Вода билась о раковину с глухим шумом. Я намылила руки хозяйственным мылом, которое осталось от прошлой жизни, и стала мыть лицо. Три раза. Потом ещё раз.

Когда я открыла глаза, вода в раковине была мутной. Я вытерлась полотенцем, которое висело на гвоздике. Оно пахло пылью.

Телефон снова завибрировал. На этот раз сообщение от незнакомого номера:

«Госпожа Вале, я Ирина, няня. Маркус прислал меня. Я downstairs. Можно подняться?»

Я ответила: «Да».

Через минуту в дверь постучали. Тихо, как стучат те, кто не уверен, что их впустят.

Ирина оказалась женщиной лет пятидесяти, с лицом, которое не улыбалось по привычке, а только когда находило повод. Она вошла с двумя огромными сумками, сняла ботинки в прихожей и сразу посмотрела на диван.

— Близнецы? — спросила она.

— Да.

— На грудном? Или смешанное?

— Грудное. Но молока не хватает. Нужна смесь.

— Уже есть, — она кивнула на сумку. — Маркус сказал — десять дней, двойня. Я взяла три вида. Посмотрим, какой подойдёт.

Она говорила быстро, по делу, без лишних слов. Мне это понравилось.

Ирина подошла к дивану, посмотрела на мальчиков. Не трогала их. Просто посмотрела, как смотрят врачи — оценивая цвет кожи, дыхание, позу.

— Тёплые? — спросила она.

— Сейчас да. Было холодно.

— Вам нужно лечь. Я вижу, как вы стоите. Кесарево?

— Да.

— Десять дней. Вы ещё не должны ходить по лестницам.

— Не было выбора.

Она кивнула. Не сочувственно. Просто констатируя факт.

— Я приготовлю смесь. Вы ложитесь. Если будете плохо себя чувствовать, молоко пропадёт окончательно.

Я хотела возразить, что мне нужно позвонить, нужно решить вопросы, нужно… Но ноги подкашивались. Ирина это видела. Она подошла, взяла меня под локоть — так, как берут тех, кто может упасть, — и повела к дивану.

— Я приготовлю место в спальне. Здесь есть спальня?

— Там, — я кивнула на дверь.

Ирина исчезла в комнате. Я услышала шорох простыней, шкафа, чего-то тяжёлого, что она передвигала.

Я села на диван рядом с мальчиками. Мирон проснулся и смотрел на потолок. Назар спал.

— Я не знаю, как это получилось, — сказала я им. Или себе. — Я думала, я всё контролирую.

Мирон моргнул. Это был его ответ.

Ирина вернулась.

— Готово. Постель чистая, я нашла простыни в шкафу. Пахнут нафталином, но чистые. Помогу вам встать.

Она помогла. Я пошла в спальню, прихрамывая. Кровать была узкой, метр двадцать, с матрасом, который продавался в магазине эконом-класса. Но простыни были белыми, и Ирина застелила их так, что уголки лежали ровно.

Я легла. Матрас провалился под моим весом — я ещё не похудела после родов, и тело было чужим, тяжёлым.

Ирина принесла мальчиков. Положила их рядом со мной.

— Я буду в кухне. Звоните, если что.

— У вас есть дети? — спросила я.

Она остановилась в дверях.

— Был сын. Погиб в шестнадцать. Мотоцикл.

Я не знала, что сказать. «Сочувствую» звучало бы фальшиво.

— Спасибо, — сказала я вместо этого.

Ирина кивнула и вышла.

Я лежала и смотрела на потолок. Там была трещина — тонкая, как волос, тянущаяся от люстры к углу. Я не помнила этой трещины. Видимо, появилась, пока меня не было.

Телефон снова завибрировал. Сообщение от Гліба:

«Мама лежит. Скорая едет. Ты довольна?»

Я выключил телефон.

Не потому что не хотела видеть. Потому что руки тряслись, и я не могла держать аппарат.

Мирон пошевелился. Я повернулась к нему на бок — боль внизу живота вспыхнула, но я привыкла. Положила руку ему на грудь. Сердце билось быстро, птичье.

Я закрыла глаза.

Не помню, как уснула. Помню только, что проснулась от плача — уже темно было, и Ирина стояла у кровати с бутылочкой.

— Назар проснулся. Я покормлю?

— Дайте мне, — сказала я.

Она передала бутылочку. Я села, прислонилась к стене. Назар сосал жадно, глотал воздух, отрывался, снова хватал соску. Мирон спал, но его животик урчало — он тоже проснётся soon.

— Госпожа Вале, — Ирина стояла в полумраке. — Маркус звонил. Он сказал, что завтра в десять утра приедет юрист. И что вам не следует выходить из дома.

— Я знаю.

— Также он сказал, что… — она замолчала.

— Что?

— Что ваш муж находится в больнице. Не ваша свекровь. Он. Нервный срыв. Его успокоили.

Я посмотрела на бутылочку в руках. Смесь была тёплой, пахла молоком и чем-то металлическим.

— Он всегда был слабым, — сказала я. Не злобно. Просто констатируя. — Когда мама рядом.

Ирина не ответила. Она вышла, и я услышала, как она включает чайник.

Назар наелся и заснул. Я положила его рядом с братом. Двое маленьких тел, двое дыханий.

Я встала, пошла в ванную. Свет там был жёлтым, от старой лампочки. Я посмотрела на живот — шрам красный, свежий, с зажившими краями. Я прикоснулась к нему.

Три года назад я встретила Гліба на выставке. Он покупал костюм для своей фирмы, я представляла линию, которую шила для маленького бренда. Он сказал, что у меня «интересный взгляд». Что его мама «оценит мою скромность».

Я тогда смеялась. Мне было двадцать шесть, у меня уже был бизнес, который приносил миллионы, но я любила шить. Любила сидеть за машинкой и слышать, как игла стучит по ткани. Гліб казался мне простым. Не глупым — простым. Человеком, который живёт в мире, где всё решается через связи и мамины деньги.

Я думала, что это refreshing. Что это то, что мне нужно после переговоров, акций, контрактов.

Я вытерла руки полотенцем и вернулась в комнату.

Ирина сидела на кухне и пила чай. Она не включала свет, сидела в темноте, и только огонёк плиты освещал её лицо.

— Вы тоже не спите? — спросила я.

— Привычка, — сказала она. — Когда сын был маленьким, я спала чуть-чуть. Потом уже не научилась по-другому.

Я села напротив. Стул скрипнул.

— Вы знали, кто я? — спросила я.

— Маркус сказал. CEO. Миллиардер.

— И?

Она посмотрела на меня. В полумраке её глаза казались чёрными.

— И что? Вы всё равно сидите здесь, в халате с пятном молока, и боитесь, что ребёнок проснётся. Как все.

Я посмотрела на своё пальто. Я всё ещё была в нём, только расстегнута. Пятно на груди действительно было.

— Я не боюсь, что они проснутся, — сказала я. — Я боюсь, что не услышу.

Ирина кивнула. Как будто это было самое умное, что она слышала за вечер.

— Первый раз?

— Да.

— Близнецы — это тяжело. Особенно одной.

— Особенно одной, — повторила я.

Мы сидели молча. Чайник остыл. Снаружи шёл снег — я видела это по окну, по тому, как уличный фонарь освещал хлопья.

— Завтра будет тяжёлый день, — сказала Ирина.

— Да.

— Вы готовы?

Я подумала о Глібе в больнице. О Валентине Павлівне с её давлением. О доме, который теперь охраняют мои люди. О компании, которую я построила, и которую Гліб считал своей.

— Нет, — сказала я честно. — Но я встану.

Ирина допила чай.

— Тогда ложитесь спать. Пока можете.

Проснулась я от того, что Мирон плакал. Не громко — так плачут те, кто ещё не уверен, что плач помогает. Тихо, жалобно, с паузами.

Назар спал, развалившись на спине, ручками вверх.

Я взяла Мирона, села на кровати. В комнате было тепло — Ирина, видимо, купила обогреватели, и они жужжали где-то в углах.

Я приложила Мирона к груди. Он сосал вяло, отрывался, снова пробовал. Молока было мало. Я знала, что ему нужна смесь, но хотелось попробовать. Хотелось чувствовать, что я могу.

Телефон был выключен. Я включила его.

Сорок семь пропущенных. Двадцать три сообщения. Несколько номеров — Гліб, Валентина, незнакомые киевские номера, потом лондонский код.

Я открыла только сообщение от Маркуса:

«Юрист приедет в 10:00. Также приедет врач — ваш личный гинеколог, доктор Семенюк. Не волнуйтесь, всё под контролем».

Я посмотрела на время. 8:47.

Я встала, осторожно положила Мирона рядом с братом. Пошла в ванную. Смыла остатки снега с волос, хотя он давно растаял. Нашла в шкафчике старую расчёску — деревянную, с трещиной. Расчесала волосы. Они выпадали, как это бывает после родов, и я смотрела, как светлые пряди оседают в раковине.

Я оделась в то, что было в чемодане. Леггинсы для беременных — единственное, что налезло. Свитер, который я вязала сама, когда ещё не знала Гліба. Он был шерстяным, чесаным, и пах овечьей шерстью.

Ирина постучала в дверь.

— Завтрак, — сказала она.

На кухне стояла каша. Овсяная, с маслом. Хлеб. Чай. Ягоды — малина, видимо, купленная где-то зимой, в заморозке.

— Вы не должны были, — сказала я.

— Я должна, — ответила Ирина. — Вы должны есть. Иначе молоко кончится окончательно.

Мы завтракали молча. Я ела, не чувствуя вкуса. Просто глотала, потому что тело требовало.

В 9:30 раздался звонок в дверь.

Ирина открыла. Вошёл мужчина в сером костюме — не дорогом, таком, как носят те, кто хочет казаться серьёзным, а в простом, хорошо сшитом. За ним — женщина с чемоданчиком.

— Госпожа Вале, — мужчина протянул руку. — Олег Романович Коваль. Ваш юрист по семейному праву. Маркус прислал меня.

Я пожала руку. Ладонь у него была сухая, тёплая.

— Доктор Семенюк, — женщина кивнула. Она была моложе, чем я ожидала, лет тридцати пяти, с короткими волосами и сумкой, которая выглядела тяжёлой. — Мне сказали, что вам нужен осмотр.

— Сначала юрист, — сказала я. — Потом врач.

Коваль сел за кухонный стол. Ирина ушла в спальню к детям, и я услышала, как она напевает что-то тихое — колыбельную, может быть, или просто мелодию.

Коваль открыл папку.

— Госпожа Вале, ситуация следующая. Ваш предбрачный договор, подписанный в Цюрихе, действителен. В нём чётко прописано, что всё имущество, приобретённое до брака, остаётся за вами. Дом, машины, акции — всё ваше. Брачный договор, который Гліб Кравець пытался вам подсунуть вчера, не имеет юридической силы, поскольку вы его не подписывали, и он был составлен с нарушением процедуры.

Он сделал паузу, посмотрел на меня.

— Однако, — продолжил он, — Гліб уже подал заявление в суд о временной опеке. Он утверждает, что вы бросили детей и ушли добровольно. Что он их выхаживал. Что вы в состоянии аффекта.

Я услышала, как в спальне Мирон пискнул. Ирина что-то ему сказала, и он замолчал.

— У нас есть камеры, — сказала я.

— Есть, — кивнул Коваль. — Но камеры в доме — это одно. Есть ещё свидетели. Ваша свекровь. Соседи. Служащие. Они могут лгать.

— Значит?

— Значит, нам нужно действовать быстро. Сегодня же подаём встречное заявление. Я рекомендую также подать на развод с указанием ваших условий. Без алиментов для него, естественно. И ограничение на посещение — пока не будет решения суда.

Я посмотрела на свои руки. Они лежали на столе, и я видела, как пульсирует вена на запястье.

— Он говорил, что скажет, что я бросила детей.

— Мы докажем обратное. У вас есть няня, которая видела, в каком состоянии вы приехали. Есть записи звонков. Есть медицинские документы из роддома, где указано, что вы — мать, и что Гліб Кравець был в роддоме, но не принимал участия в уходе.

Коваль говорил ровно, без эмоций. Это было хорошо. Я не могла бы сейчас слушать сочувствие.

— Ещё один момент, — сказал он. — Ваша свекровь. Валентина Павлівна. Она вчера вечером действительно вызвала скорую. Давление. Но уже сегодня утром она дала интервью одному из таблоидов. Утверждает, что вы — аферистка, что вы вступили в брак обманным путём, что ваши дети, цитирую, «могут быть не от её сына».

Я подняла голову.

— Что?

— Это клевета, — сказал Коваль. — И мы можем подать встречный иск. Но я должен предупредить: пресса подключится. Это будет грязно.

Я встала. Пошла к окну. Снег всё ещё шёл, но теперь он был мокрым, тяжёлым, падал на подоконник и таял.

— Пусть будет грязно, — сказала я. — Я устала прятаться.

Коваль молча записал что-то в блокнот.

— Тогда я подготовлю документы. Вы подпишете?

— Да.

Он убрал бумаги в папку.

— Госпожа Вале, — сказал он, уже у двери. — Я работаю двадцать лет. Видел много разводов. Но чтобы женщину выгнали с новорождёнными в снег… Это нечасто.

— Вы хотите сказать, что мне повезло? — я обернулась.

— Нет, — он покачал головой. — Я хочу сказать, что теперь вы знаете, кто он. Это дорогого стоит.

Он ушёл.

Доктор Семенюк осматривала меня на кухне. Ирина держала мальчиков в спальне, и я слышала, как она с ними разговаривает — тихо, по-взрослому, как будто они понимают.

— Шрам заживает нормально, — сказала Семенюк. — Но вы переутомляетесь. Вам нужен покой. И помощь — постоянная, не временная.

— У меня есть няня.

— Нужен ещё кто-то. Ночью. Вы не спите?

— Сплю мало.

— Это видно. — Она посмотрела мне в глаза. — Госпожа Вале, я не психолог. Но я врач. И я вижу, когда женщина на грани. Вы на грани.

Я не ответила.

Она вздохнула, выписала какие-то витамины, рекомендации.

— Приходите на приём через неделю. Или я приеду сюда.

— Спасибо.

Когда она ушла, я осталась одна на кухне. Ирина вышла с мальчиками — оба были накормлены, умыты, одеты в чистые ползунки, которые она, видимо, тоже купила.

— Что дальше? — спросила она.

— Дальше я жду, — сказала я. — И кормлю детей.

Три дня я не выходила из квартиры. Три дня я кормила, меняла, укачивала, спала по два часа, просыпалась, снова кормила.

Ирина осталась. Я предложила ей уйти — она отказалась. Сказала, что «договор на месяц», и что она не нарушает договоры.

Мы с ней жили как соседи по комнате. Она знала, когда мне нужно помочь встать, когда — оставить в покое. Она мыла полы, пока я спала. Готовила еду, которую я ела, не глядя.

Вечером третьего дня я включила телефон.

Сообщения. Много. Но одно привлекло внимание — от Маркуса:

«Гліб уволен из «Кравець Luxe». Совет директоров принял решение единогласно. Его мать пыталась попасть в дом — охрана не пустила. Она стоит у ворот уже два часа. Что делать?»

Я посмотрела на Ирину. Она сидела и штопала носочки — мои, с дыркой на пятке. Она нашла их в чемодане и решила, что выбрасывать жалко.

— Что? — спросила она, не поднимая глаз.

— Моя свекровь стоит у ворот моего дома и не может войти.

Ирина проткнула иглой ткань.

— И что вы будете делать?

— Не знаю.

Она подняла глаза.

— Знаете. Просто не хотите.

Я открыла балконную дверь. Холодный воздух ворвался в комнату. Я вышла на балкон — маленький, метр на полтора, с ржавыми перилами.

Снег превратился в слякоть. На улице было серо, мокро, противно.

Я набрала Маркуса.

— Пусть стоит, — сказала я.

— Госпожа Вале, она кричит. Соседи снимают на телефон. Это будет в сети.

— Пусть будет.

— Также, — Маркус сделал паузу, — Гліб хочет встречи. Он просил передать, что готов говорить. Без адвокатов. Без матери.

Я посмотрела на улицу. На старую крышу напротив, по которой стекала вода. На голубей, которые сидели на проводе, прижавшись друг к другу.

— Нет, — сказала я.

— Он сказал, что вы должны услышать его версию.

— У меня нет версии. У меня есть снег. И два ребёнка, которых он вытолкнул в этот снег.

Маркус помолчал.

— Как скажете.

Я повесила трубку.

Ирина вышла на балкон. Она надела моё старое пальто — то самое, в котором я приехала.

— Вам холодно, — сказала она. Не вопрос.

— Да.

— Тогда заходите. Дети проснутся.

Мы зашли. Она закрыла дверь, и балкон отрезался.

В тот вечер я кормила Назара, а Ирина держала Мирона. Мы сидели на диване, и телевизор был выключен. Тишина была такой плотной, что я слышала, как тикают часы на кухне — те самые, что шли с опозданием на пять минут.

— Вы когда-нибудь думали, что будете здесь? — спросила Ирина.

— Где?

— Здесь. В этой квартире. С двумя детьми. Без мужа.

Я посмотрела на Назара. Он смотрел на меня, и его глаза были такие большие, такие невинные, что мне стало больно.

— Я думала, что буду в другом месте, — сказала я. — В том доме. С ним. С ними.

— А теперь?

— Теперь я здесь.

Ирина кивнула.

— Знаете, что мой сын говорил перед тем, как уехал в тот последний раз? Он сказал: «Мам, я скоро вернусь. Не волнуйся».

Она замолчала. Я ждала, что она продолжит, но она не продолжила. Просто погладила Мирона по голове.

— Я не знаю, что сказать, — призналась я.

— Ничего не надо, — ответила она. — Просто не обещайте своим, что всё будет хорошо. Обещайте, что будете рядом. Это важнее.

Прошла неделя. Я вышла из дома впервые — к врачу. Ирина осталась с детьми. Андрей подвёз меня, ждал в машине.

В клинике я сидела в очереди с другими женщинами. Кто-то кормил грудью прямо в зале, кто-то пеленал на коленях. Никто не узнал меня. Я была просто женщиной в растянутых леггинсах и старом пальто, с мешками под глазами.

Доктор Семенюк сказала, что заживление идёт хорошо. Но добавила:

— Вы плачете?

— Нет.

— У вас красные глаза.

— Я не сплю.

— Это пройдёт. Или нет. — Она закрыла карту. — Многие думают, что после родов должно быть счастье. Но иногда бывает пустота. Это нормально.

Я не знала, нормально ли это. Я просто знала, что просыпаюсь ночью и проверяю, дышат ли они. Что иногда смотрю на потолок и не понимаю, где я. Что вспоминаю Гліба не с ненавистью — с пустотой. Как будто его стёрли.

Когда я вернулась, у двери квартиры стоял человек.

Не Гліб. Не Валентина. Мужчина в куртке, с фотоаппаратом через плечо. Журналист.

— Госпожа Вале? — он сделал шаг ко мне. — Я от «Экономической правды». Можно минуту?

Андрей вышел из машины, но я остановила его взглядом.

— Что вам нужно? — спросила я.

— Мы готовим материал о «Кравець Luxe». О вашем муже. О том, как он управлял компанией. Нам сказали, что вы — новый владелец.

— Я всегда была владельцем.

— Можно комментарий? Почему вы скрывали это?

Я посмотрела на него. Молодой. Глаза горят. Он думает, что нашёл историю года.

— У меня двое новорождённых, — сказала я. — И нет времени.

— Но общественность имеет право знать…

— Нет, — перебила я. — Общественность не имеет права знать, как я кормлю детей ночью. Не имеет права знать, как я плакала в ванной этой квартиры. Не имеет права знать, что мой муж выгнал меня в снег.

Журналист замолчал. Он не ожидал этого.

— Вы можете написать о компании, — сказала я. — О цифрах. О контрактах. Но не о моих детях.

Я прошла мимо него. Андрей встал между нами, пока я открывала дверь.

В квартире пахло кофе. Ирина варила его — настоящий, молотый, который она купила, потому что «растворимый — это не кофе, а наказание».

— Кто был? — спросила она.

— Никто.

— Журналист?

Я посмотрела на неё.

— Как вы догадались?

— Потому что они звонили в домофон утром. Я не открыла.

Она налила мне чашку. Настоящую, не сколотую. Она купила и их тоже — сказала, что «взрослый человек достоин нормальной посуды».

— Что вы будете делать? — спросила она.

— Завтра, — сказала я, — я иду в офис. Первый раз за полгода.

Ирина поставила чайник.

— С детьми?

— Нет. С вами. Я хочу, чтобы вы пошли со мной. На всякий случай.

Она кивнула.

— Хорошо. Но вы должны поспать сегодня. Хотя бы три часа. Иначе вы упадёте.

Я пошла в спальню. Мальчики спали, устроившись буквой «зигзаг». Я легла рядом, не раздеваясь. Закрыла глаза.

Проснулась через четыре часа — Ирина разбудила, сказав, что Назар хочет есть.

Я кормила его, и мысли путались. Офис. Люди. Документы. Я не была там с августа. Я рожала, отдыхала, думала, что вернусь через три месяца. А теперь — через неделю после родов.

Но я знала, что должна. Не потому что компания рухнет — Маркус держал всё в порядке. А потому что если я не выйду сейчас, я не выйду никогда. И тогда Гліб выиграет. Не в суде. В моей голове.

Офис Vale International Holdings находился в бизнес-центре на Печерске. Двенадцатый этаж. Панорамные окна, за которыми Киев лежал серым, мокрым ковром.

Я приехала в такси — Андрей вёл машину сзади, с Ириной и детьми. Я не хотела брать их, но Ирина сказала: «Вы будете кормить каждые три часа. Или вы хотите делать это в туалете бизнес-центра?»

Я не хотела.

В офисе меня встретили тихо. Секретарша — Катя, девочка лет двадцати двух, которую я наняла ещё студенткой — побледнела, когда увидела меня.

— Евелина… то есть, госпожа Вале. Мы не ждали…

— Я знаю, — сказала я. — Маркус в кабинете?

— Да. Но там…

— Кто?

Она замялась.

— Гліб Кравець. Он пришёл полчаса назад. Требует встречи.

Я посмотрела на дверь своего кабинета. Стеклянная, с матовой плёнкой. Я не видела, что внутри.

— Сколько людей в офисе?

— Полный штат. Все пришли.

Они пришли, потому что знали, что будет шоу. Или потому что боялись пропустить.

Я пошла к двери.

Катя сделала шаг ко мне.

— Евелина… Простите. Мы не знали. О том, что он… Что вы…

Я остановилась.

— Что я что?

— Что вы были замужем за ним. Что у вас дети. Мы думали, вы просто ушли в декрет. Как все.

— Я ушла в декрет, — сказала я. — Как все.

Я открыла дверь.

Гліб сидел в кресле напротив стола. Он был в том же костюме, что и на прошлой неделе — может, в другом, но похожем. Волосы небритые. Глаза красные.

Маркус стоял у окна.

— Госпожа Вале, — сказал он. — Я пытался объяснить господину Кравцю, что встреча без юриста нежелательна.

— Уйди, Маркус, — сказал Гліб. Он говорил тихо, но голос дрожал. — Мне нужно поговорить с женой.

Я подошла к столу. Не села. Просто положила руки на спинку кресла.

— Я не твоя жена, — сказала я. — Юрист готовит документы.

— Ева, — он встал. Слишком быстро, и кресло отъехало. — Ты не понимаешь. Мама… она потеряла сознание. Ей плохо. Она не знала, что ты… Что всё это…

— Она плюнула мне в лицо, — сказала я.

Он замолчал.

— Она выгнала меня в снег с десятидневными детьми. Ты помог ей.

— Я не знал! — он сделал шаг. Маркус тоже сделал шаг, но я снова остановила его взглядом. — Я думал, ты… Мама говорила, что ты подделала бумаги. Что ты хочешь отнять у нас дом. Я думал, ты…

— Ты думал, — повторила я. — Это всё, что ты делал. Думал то, что тебе сказали.

Гліб схватился за край стола. Его пальцы побелели.

— Я потерял работу. Друзья не берут трубку. Мама сидит у ворот дома, который… который я считал своим. Ева, я не…

— Не называй меня Ева, — сказала я. — Ты потерял право.

Он посмотр