Шестнадцать лет — это много
Дальше было вот что.
Медсестра Оля — женщина лет сорока, с тёмными корнями и вечно усталыми глазами — приходила по вторникам и пятницам. Ставила капельницу, меряла давление, записывала что-то в блокнотик. Нина давала ей пятьсот рублей за визит, потом тысячу, потом полторы. Оля никогда не торговалась, просто брала и уходила, а один раз сказала в дверях:
— Нин, ты бы себя тоже берегла. У тебя руки трясутся.
— Это от кофе, — сказала Нина.
— Ты кофе не пьёшь. У тебя на столе ромашка стоит.
Нина закрыла дверь и подумала: а, ну да. Ромашка.
Шить она не бросила, просто шила теперь на кухне, между поворотами и пелёнками. Машинка стояла у окна, рядом — кастрюля с макаронами на плите. Иногда игла простреливала ткань в ритме капельницы: раз… раз… раз… Люся лежала в комнате за стеной и иногда стонала, и Нина замирала, но потом понимала — спит, просто стонет во сне.
Заказы брались. Люди звонили, приезжали, мерки снимали. Некоторые смотрели на Нино лицо — секунды три, не больше — и тут же отводили глаза. Нина не реагировала. Она уже давно перестала реагировать. Только однажды клиентка, молодая женщина с ребёнком на руках, уставилась так, что Нина не выдержала:
— Я шью, а не фотографирую. Если вам нужно фото — напротив ателье.
Женщина извинилась три раза и больше не приходила. Зато её подруга пришла, и подруга подруги. Сарафан, пальто, пальто, платье на свадьбу. Нина строчила и строчила, и маховик крутился, и Люся лежала за стеной, и время шло.
Собака
Однажды Валентина Петровна позвонила в дверь и сказала:
— Нин, у меня тут кое-кто есть. Не отказа?
— Валь Петровна, я маму не могу оставить.
— Я не про твою маму. Я про вот это.
Она зашла в прихожую, а за ней — мелкий, дрожащий, мокрый комок шерсти. Собака. Такса. Старая, с седыми бровями и мокрым носом, с которым что-то было не так — он был какой-то кривой, будто его einmal помяли и обратно не поставили.
— Умерла хозяйка, — сказала Валентина Петровна. — Соседка моя, Зинаида. Пятый год в одной квартире жила с этой собакой. Теперь собака у меня, а я её не выгуливаю — колени. Предлагаю тебе.
— Валь Петровна, у меня мать лежачая, я не могу…
— Вот именно поэтому. Тебе ходить надо. Ты в последний раз когда на улицу выходила?
Нина задумалась. Честно — вчера. До вчера — позавчера. В магазин.
— Вот. А с собакой выйдешь. Пять минут по двору — и обратно. А там, может, и десять.
Собаку звали Фрося. Она вошла в квартиру как к себе домой — обошла комнаты, понюхала под кроватью Люси, легла в коридоре и заснула. Нина стояла над ней и думала: ну вот, ещё одно живое существо, за которым надо ухаживать.
Но утром Фрося пришла к Нине на кровать, легла в ноги и положила морду на щиколотку. Тяжёлая, тёплая. Нина лежала и слушала, как собака дышит — ровно, спокойно, — и почему-то от этого дыхания стало легче дышать самой.
Про Фросю и про лес
Фрося оказалась собакой с прошлым. Зинаида, покойная хозяйка, была женщина непростая — работала на почте, но летом брала отпуск и уходила в лес. Грибница. Ягодница. Ходила по лесам одна, с собакой, и Фрося, видимо, знала в лесу каждую тропинку.
Нина узнала это от соседки с первого этажа, Раисы. Та стояла у подъезда, курила «Кент» и рассказывала:
— Зинаида в лесу не терялась. А один раз и правда потерялась — ушла в августе и не вернулась к вечеру. Муж из клуба её искал, тут все ходили с фонарями. Утром нашла дорогу сама. Пришла мокрая, в паутине, собака рядом. Животные, Нин, они не бросают. Вот у меня кот — kot, который ничего не понимает, но если мне плохо, он садится рядом и молчит. Преданность животных, она без слов работает.
Нина кивала и думала про Фросю, которая уже второй месяц спала у неё в ногах и каждый вечер приносила в коридор один ботинок. Левый. Всегда левый.
— Может, это игра такая, — сказала Валентина Петровна, когда Нина рассказала.
— Может, — сказала Нина. — А может, напоминает, что пора выходить.
И она выходила. Сначала по двору. Потом по улице. Потом — до парка, который за школой, где Нина когда-то стояла в последнем ряду на фотографии. Фрося шла рядом, не тянула, не отставала. Нина смотрела на деревья и думала: я в этом парке была последний раз в девятом классе. Двадцать лет.
Однажды в парке к ней подошёл мужик. Пожилой, в кепке, с палкой.
— Извините, — сказал он. — Это не ваша собака?
— Моя.
— Точно? А то у меня на даче такая же была, я их не различаю, они все одинаковые.
— Это такса, — сказала Нина. — Они разные.
— Ну, может, — мужик посмотрел на Фросю, на Нину, потом сказал: — Вы не обижайтесь, я не заметил ничего.
— Ничего? — не поняла Нина.
— Ну, пятна на лице. Я не заметил, пока не подошёл. Издалека — просто симпатичная женщина с собакой.
Нина промолчала. Фрося потянула поводок — домой. И они пошли.
Телевизор
Люся смотрела телевизор. Вернее, Нина поворачивала к ней старый «Рубин» на тумбочке, и Люся смотрела, что-то мычала, иногда стучала ладонью по подлокотнику, когда не нравилось. Сериалы, новости, «Поле чудес». Нина не смотрела, но слышала из кухни, и голоса из телевизора стали фоном её жизни, как стук машинки и дыхание Фроси.
Однажды шла программа про выживание. Какой-то мужик в лесу, без ничего, палатку из веток делал. Нина месила тесто и слушала.
«Если вы оказались в лесу одни, главное — не паниковать. Выживание в лесу зависит не от снаряжения, а от хладнокровия. Отыщите воду. Отыщите укрытие. Двигайтесь по течению — реки всегда выводят к людям».
Нина подумала: я уже шестнадцать лет в лесу. Без снаряжения, с одной собакой и машинкой «Чайка». И река, кажется, есть — только течёт она медленно, и берегов не видно.
— Нин! — крикнула Люся из комнаты. Голос был невнятный, но Нина понимала каждый звук, как понимала Фросю. — Нин, выключи это! Там… медведь… в лесу…
Нина вытерла руки, зашла в комнату. На экране был медведь — бурый, вдалеке, шёл по берегу реки. Люся смотрела и стучала ладонью по подлокотнику.
— Это не медведь, мам, это документалка. Про тайгу.
— Я видела, — сказала Люся. — Встреча с медведем — это не шутка. Мы с отцом в семьдесят пятом… на Урале… видели.
— Ты на Урале не была, мам.
— Была. С тётей Зиной. У тёти Зины брат жил.
— У тёти Зины не было брата.
— Был. До того как… — Люся запнулась, нахмурилась, забыла. — Ну, было. Мы ходили в лес, и там… следы. Большие. Тётя Зина сказала — медведь.
— И что?
— Ничего. Мы ушли. Быстро-быстро. А тётя Зина потом… рассказывала всем. Дома. А я молчала, потому что мне страшно было. Холодно, ноги мокрые, и следы огромные.
Нина села на край кровати. Люся говорила — связно, медленно, с остановками, и каждое слово стоило ей усилия, как каждый стежок стоил усилия Нине. Но говорила. И в глазах у неё было что-то, чего Нина давно не видела. Не страх — воспоминание. Живое, тёплое, из тех, что не ломаются инсультом.
— Мам, — сказала Нина. — Ты помнишь, как мы на Урал ездили?
— Помню, — сказала Люся. И закрыла глаза. — Было… холодно. И мокро. Но хорошо.
— Хорошо?
— Хорошо, — повторила Люся и уснула.
Фрося пришла из коридора, легла под кроватью. Нина сидела на краю, слушала материно дыхание и думала: реальная история из жизни — она вот такая. Не как в кино, где всё развязывается. А просто — мать помнит лес, и собака спит под кроватью, и тесто на кухне поднимается, и завтра опять надо переворачивать.
Она встала, пошла на кухню. Тесто подошло. Маховик крутнулся — раз, раз, раз.
Заказ
В сентябре позвонила незнакомая женщина. Голос молодой, с вопросительной интонацией, как будто звонила не туда и сама это понимала.
— Здравствуйте, это Соколова? Шьёте на заказ?
— Шью.
— Мне дали ваш номер. Нина… Нина, да? Мне нужно платье. Не обычное. На сцену.
— Какую сцену?
— Я пою. В ресторане, — она замялась. — Ну, в ресторане. Песни, дуэты, вся программа. Нужен костюм — два платья, если точно. Одно вечернее, второе — для второй части, там легче, но чтобы тоже…
— Тоже что?
— Чтобы тоже цепляло. Я не знаю, как правильно сказать. Чтобы когда я выхожу, люди смотрели сначала на платье, а потом уже на меня. Чтобы платье работало.
Нина подумала. Это было понятно — платье, которое работает. Она такие шила.
— Приезжайте на мерку. Улица Союзная, тридцать семь. Двенадцатый подъезд, третий этаж.
— А сколько…
— Сначала посмотрю, что вам нужно. Потом скажу сколько.
Женщину звали Ира. Приехала через два дня — высокая, рыжая, в дутой куртке, хотя на улице было плюс восемнадцать. Зашла, поздоровалась, села на кухонный табурет. Фрося вышла из-под стола, понюхала её сапог и легла обратно. Ира посмотрела на Фросю, потом на Нину.
Секунда. Две. Три.
— У вас собака…
— Такса. Старая. Без претензий.
Ира засмеялась. Не вежливо, а по-настоящему, и Нина отметила: на неё не посмотрела. Не отвела глаза, не сделала вид. Просто не посмотрела на щёку. Как будто знала, где она, и решила, что это не её дело.
— Ладно, — сказала Ира. — Снимаем?
Нина достала сантиметр. Вечернее платье — тёмно-синее, с открытой спиной, потому что у Иры спина длинная, ровная, красивая. Второе — проще, летящее, на запах, чтобы двигаться в нём можно было, ходить между столами, наклоняться к микрофону. Ира показала фотки на телефоне — то, что ей нравилось. Нина листала, кивала, делала пометки в блокноте. Всё как обычно.
— А вы давно шьёте? — спросила Ира, когда Нина записывала обхваты.
— Давно.
— И всё здесь? Дома?
— Здесь. Машинка на кухне. Иногда в комнате, когда мама спит и на кухне холодно.
— Мама?
— Лежачая. Инсульт. Шестнадцать лет.
Ира замолчала. Не «о боже», не «какой ужас» — просто замолчала. Потом сказала:
— У меня бабушка тоже лежала. Три года. Я знаю, что это.
Нина не ответила. Записала последнюю цифру, закрыла блокнот.
— Ткань — ваша или моя?
— Ваша, — сказала Ира. — Я знаю, где брать. Мне сказали, вы с шелком работаете?
— Работаю.
— Вот. Тогда я привезу. Сколько времени?
— Две недели. Если мама не…
— Если что?
— Если ничего. Две недели.
Ира ушла. Фрося проводила её до двери, вернулась, легла под стол. Нина села, открыла блокнот, посмотрела на цифры. Обхват груди — восемьдесят восемь. Талия — шестьдесят два. Бёдра — девяносто один. Спина — тридцать восемь с половиной. Руки длинные, плечи узкие, осанка правильная — певческая, раскачанная сценой.
Нина уже видела платье. Не нарисованные в голове эскизы — нет. Она видела его так, как Валентина Петровна видела портновские руки. Просто знала, где какой шов пойдёт, где заложить складку, где отнять полсантиметра, чтобы ткань легла. Это было не вдохновение. Это было как дышать.
Валь Петровна
Через неделю Валентина Петровна позвонила в дверь. Нина открыла — стояла в переднике, с булавками в кулаке, потому что кроила второе платье.
— Нин, ты меня слышишь?
— Слышу, Валь Петровна. Заходите.
— Я не зайду. Нин, у меня рука. Левая.
Нина посмотрела. Валентина Петровна держала левую руку правой, как что-то чужое, не своё. Лицо у неё было обычное — громкое, с мелированными усиками и точками от иголок на пальцах. Но рука висела.
— С утра плохо. Чай не смогла налить — рука не поднимается. Я подумала — пройдёт. Не проходит.
— Садитесь. Сюда, на стул. Сейчас вызову.
— Кого вызовёшь?
— Скорую, Валь Петровна.
— Не надо скорую. Просто руку отлежу.
— Инсульт не отлеживается. Я знаю.
Валентина Петровна посмотрела на неё. И впервые за всю жизнь Нина увидела в её лице страх. Не за руку — за всё. За ателье, за машинку, за тридцать седьмой подъезд, за всё, что она знала и умела, и что могло закончиться за один вторник.
— Нин, — сказала она тихо. — Если я в больницу поеду, ты Фросю забери. Ты забери.
— Валь Петровна…
— Ты забери. Обещай.
Скорая приехала через сорок минут. Молодой фельдшер, с acne, с наушником в ухе — проверил давление, посмотрел руку, спросил, когда началось. Валентина Петровна отвечала ровно, громко, как с директором:
— Утром. Рука не слушается. Ещё в лице — вот тут, — она показала на щёку, — тянет немного.
— Поедемте, — сказал фельдшер.
— Я поеду, — сказала Валентина Петровна. — Но собаку — заберите.
Фрося стояла в дверях и смотрела, как Валентину Петровну уводят. Не скулила, не лаяла. Просто стояла. Когда дверь закрылась, она подошла к Нине, легла у её ноги и положила морду на ботинок. Левый. Всегда левый.
Ночь
Нина лежала в темноте. В комнате — Люся, дыхание ровное, с присвистом на выдохе. Под кроватью — Фрося, сопит. На кухне — недокроенное платье, булавки в подушечке, сантиметр на спинке стула.
Она думала о Валентине Петровне. О том, как она стояла в дверях с этой рукой — чужой, не слушающейся — и первое, что сказала, было про собаку. Не про себя, не про руку, не про больницу. Про собаку.
Нина повернулась на бок. За стеной что-то стукнуло — сосед, трубы, кто-то из тех, кто живёт в доме и не знает, что за стеной кто-то не спит. Фрося шевельнулась под кроватью, вздохнула.
— Фрося, — прошептала Нина. — Ты тут?
Фрося стукнула хвостом по полу. Один раз. Тихо.
Нина закрыла глаза. Завтра надо было вставать в шесть — переворачивать мать. Потом Оля, вторник, капельница. Потом кроить, потом звонить Ире, потом — в больницу, узнать, что с Валентиной Петровной. Потом готовить, потом стирать, потом ещё что-нибудь.
Она уснула, и ей приснился лес. Тёмный, мокрый, с большими следами на земле. И Фрося шла впереди — мелкая, серьёзная, точно знала дорогу.
