Фары на поле
Соседка тоже их увидела. Она перестала вытирать мне плечо полотенцем и замерла.
— Это они? — спросила она тихо.
Я не ответила. Я и так знала.
Машина остановилась там же, где и раньше — у края поля. Двигатель заглох, но фары не погасли. Дверь со стороны водителя открылась первой. Вышел муж. За ним — брат. Сестра осталась сидеть внутри.
Свекровь, видимо, тоже вышла, но медленно. Я услышала, как она хлопнула дверцей и сказала что-то брату. Слов не разобрать — дождь шумел по жестяному навесу крыльца, но интонацию узнала. Та самая. Делевитая, спокойная. Как будто ничего не произошло.
Муж пошёл к пугалу. Увидел пустые верёвки. Остановился. Посмотрел по сторонам. Потом повернулся в сторону соседского дома.
Я видела, как он меня искал взглядом. Как стоял в свете фар и смотрел на грязь и болтающиеся на перекладине петли. Он не выглядел испуганным. Он выглядел раздосадованным. Как человек, которому сломали что-то, что он аккуратно собрал.
— Он идёт сюда, — сказала соседка.
— Я знаю.
— Ты хочешь с ним говорить?
— Нет.
Она помолчала.
— Тогда пойдём внутрь.
Мы зашли в дом. Она закрыла дверь на щеколду — не на замок, а на простую металлическую щеколду, какую ставят в деревнях. Я села на табуретку у порога. Нога гудела. Соседка принесла бинт и какую-то мазь, пахнущую травой. Я даже не спросила, что это. Просто дала ей перебинтовать лодыжку, пока снаружи стучали по ступенькам его ботинки.
Он постучал. Три раза. Спокойно.
— Лена. Открой.
Я молчала. Соседка тоже.
— Лена, я знаю, что ты там. Поехали домой.
Пауза. Я слышала, как он дышит. Как капли стекают с куртки на крыльцо.
— Мама волнуется, — добавил он.
Вот это меня ударило. Не «я волнуюсь». Не «ты промокла». Не «прости». А «мама волнуется».
Соседка посмотрела на меня. Я покачала головой.
— Уходите, — сказала она громко, так, чтобы он услышал. — Она сегодня никуда не поедет.
Снаружи стало тихо. Потом шаги — обратно. Хлопнула дверь машины. Фары развернулись. Уехали.
Ночь у соседки
Соседку звали Тамара Ивановна. Она работала в школе — раньше учителем, теперь просто дворником, но в школе числилась. Дом у неё был маленький, из тех, что строят «на одну жизнь»: две комнаты, печка, кухня. Собака — крупная, бурая, с висячими ушами. Она подошла ко мне, понюхала забинтованную ногу и легла рядом с табуреткой.
— Это Жучка, — сказала Тамара Ивановна. — Не бойся, она добрая.
Я не боялась. Наоборот — когда собака легла рядом, я впервые за весь день почувствовала, что дышу нормально. Жучка положила голову мне на колено и закрыла глаза. Я положила руку ей на загривок, и она тихо вздохнула.
Тамара Ивановна разогрела soup — нет, не soup, суп. Картофельный, со свежим укропом. Поставила передо мной. Я не хотела есть, но она сказала: «Ешь. Ребёнку надо». И я стала есть, потому что спорить не было сил.
Пока я ела, она тихо рассказывала. Не расспрашивала — просто говорила.
— Я раньше думала, что у вас нормально. Ваша свекровь всегда мне здоровалась, спрашивала, как дела. Я и не знала, что она у вас в доме устраивает. Думала, ну, живут тихо. А вчера видела, как сестра твоя, то есть золовка, тащила тебя к полю. Ты хромала. Она держала тебя под руку, но не как помогают, а как ведут. Поняла разницу?
— Поняла, — сказала я.
— И брат тот. Снял с тебя что-то с ноги и понёс к машине. Я сперва не поняла, что это. А потом увидела — фиксатор. У меня муж, царствие небесное, тоже ногу ломал. Я знаю, как это выглядит.
Она замолчала, налила мне чаю. Чай остыл, пока я пила, но я допила всё.
— Ты думаешь, зачем они вернулись? — спросила она.
— Пугало убрать. Чтобы ничего не видно было.
— Вот именно. — Тамара Ивановна кивнула. — Они ж не дураки. Поняли, что ты выбралась, — значит, следы надо убирать. И тебя забрать, пока ты никому не рассказала.
— Я уже рассказала, — сказала я. — Вам.
Она посмотрела на меня и ничего не ответила. Просто убрала чашку и постелила мне на старом диване. Подушка пахла лавандой. Жучка легла на пол рядом.
Я легла на бок, осторожно, чтобы не тревожить ногу, и закрыла глаза. Не уснула. Просто лежала и слушала, как дождь бьёт по окну, как собака дышит рядом, как где-то в поле, наверное, до сих пор стоит голое пугало с болтающимися мокрыми верёвками.
Утро
Проснулась от того, что Жучка ткнулась мокрым носом в руку. За окном было серое утро — дождь кончился, но небо оставалось низким и тяжёлым.
Тамара Ивановна уже не спала. Она сидела на кухне и с кем-то разговаривала по телефону. Тихо, но я слышала отдельные слова: «фотографии», «одежда», «не пущу». Когда она увидела, что я встала, быстро закончила разговор.
— Это была моя сестра, — сказала она. — Она в районе работает, в соцзащите. Я ей рассказала.
— Вы рассказали?
— Я должна была. — Она посмотрела на меня прямо. — Лена, это не просто ссора. Это… — она не договорила, махнула рукой. — Короче. Ты сама понимаешь.
Я понимала.
Нога за ночь распухла сильнее. Бинт стал тесным. Тамара Ивановна помогла мне перебинтовать заново и дала резиновый сапог на больную ногу — левый, сорок первый. Другого не было. Я надела свой правый ботинок и левый чужой сапог. Выглядело нелепо, но ходить можно.
Я подошла к окну. Поле просматривалось хорошо — от дома Тамары Ивановны до него было метров двести. Пугало сняли. Перекладины лежали у края, аккуратно. Верёвки — тоже. Всё убрали. Машины у их дома не было.
— Уехали, — сказала Тамара Ивановна за спиной.
— Куда?
— Не знаю. Может, в город. Может, к родственникам. Тебе-то что?
Она была права. Мне было всё равно.
Собака и лес
Ближе к обеду мне захотелось выйти. Не куда-то — просто во двор. Сидеть в доме и слушать тишину было хуже, чем стоять под открытым небом.
Жучка пошла за мной. Не потому что я позвала — сама. Шла в полушаге позади, как будто знала, что мне нужна поддержка. Я шла медленно, сапог скользил по мокрой траве, и каждый раз, когда я теряла равновесие, собака прижималась к ноге, давая опереться.
Мы дошли до конца двора. За огородом начинался лес — не густой, берёзовый, с тропинкой, которую, видимо, протоптали школьники. Я остановилась.
— Преданность животных, — пробормотала я, глядя на Жучку. — Вот что это такое. Не те слова, что в книгах пишут. А вот так — просто идёт рядом.
Тамара Ивановна, оказывается, стояла на крыльце и слышала.
— Она с тобой пойдёт, куда бы ты ни пошла, — сказала она. — Она с отцом моим так ходила, когда он болел. Не отходила. А потом, когда его не стало, три дня под дверью лежала.
Я погладила Жучку по голове. Она посмотрела на меня снизу вверх — спокойно, без суеты. Как будто говорила: ну, стоим. И хорошо.
В лес идти я не стала. Нога не позволяла. Но стоять на краю и смотреть, как берёзы сохнут после дождя, было достаточно. Воздух пах землёй и опавшими листьями. Где-то в глубине леса стучал дятел.
— Тамара Ивановна, — сказала я, не оборачиваясь. — А медведи тут есть?
— Бывают, — ответила она спокойно. — Осенью заходят. Года три назад сосед одного видел, на грибах. Тот, правда, наутёк дал, и медведь тоже убежал. Но страшно, говорят. Заросли там такие, что если свернёшь с тропинки — не сразу найдут.
Я подумала: встреча с медведем в лесу — это, наверное, страшнее, чем всё, что случилось со мной. А может, нет. Может, медведь хотя бы не будет притворяться, что любит тебя.
— Не ходи туда одна, — сказала Тамара Ивановна. — С Жучкой — ещё куда ни шло. Но лучше не сейчас.
Я кивнула и вернулась в дом.
Телефон зазвонил в три часа дня. Незнакомый номер. Я взяла трубку не сразу — смотрела, как экран мигает на столе. Тамара Ивановна кивнула: бери.
— Алло?
— Елена Викторовна? — женский голос, деловой, мягкий. — Меня зовут Ольга Петровна, я из социальной защиты. Мне позвонила Тамара. Мы хотели бы поговорить с вами. Приехать можно?
Я посмотрела на Тамару Ивановну. Она стояла в дверном проёме и смотрела на меня. Жучка лежала у её ног.
— Можно, — сказала я в трубку. — Приезжайте.
Положила телефон. Руки тряслись, но чуть-чуть. Так, что только я сама замечала.
Тамара Ивановна подошла и села рядом.
— Это реальная история из жизни, — сказала она негромко. — Не выдуманная. Таких много. Просто не все рассказывают.
Я промолчала. Потому что знала — она права.
Жучка подняла голову и снова положила её мне на колено.
Ольга Петровна
Они приехали вчетвером. Нет, втроём — я потом пересчитала. Серая «Лада» припарковалась у крыльца, и из неё вышли две женщины и мужчина. Одна из женщин — постарше, в тёмной куртке и с папкой — видимо, та самая Ольга Петровна. Вторая помоложе, в кроссовках и с рюкзаком. Мужчина постоял у машины, закурил. В дом не пошёл.
Тамара Ивановна открыла дверь и сразу сказала:
— Обувь снимайте. Пол вчера мыла.
Ольга Петровна сняла ботинки аккуратно, поставила у порога. Молодая зашла следом и тоже разулась, но наступила в носках на холодный пол и поморщилась.
— Лена? — Ольга Петровна присела на стул, который ей пододвинула. — Я вас не буду торопить. Расскажите, как сможете. Что хотите, то и рассказывайте.
Я рассказала. Не всё подряд — там не так много было, если по порядку. Про фиксатор на лодыжке. Про то, как золовка принесла порванную рубашку — не свою, чужую, откуда-то принесла — и натянула мне поверх живота. Про пугало. Про верёвки. Про мужа, который молчал.
Молодая всё это время записывала в блокнот. Не ноутбук, а обычный блокнот, шариковой ручкой. Почему-то эта деталь застряла в голове — ручка была синяя, с наполовину стёршейся надписью «Школа №…».
— Фотографии? — спросила Ольга Петровна.
— Да. Золовка снимала на телефон. Свекровь стояла рядом и говорила, как повернуться.
— А что с фотографиями потом?
— Не знаю. Может, удалили. Может, нет.
— А муж? Он что говорил, когда вас привязывал?
Я замолчала. Не потому что не хотела отвечать. А потому что это был самый трудный вопрос.
— Ничего. Он вообще почти не разговаривал. Затянул узел и отошёл. Как… — я замолчала, подбирая слово. — Как полку вешает.
Ольга Петровна не изменилась в лице. Просто кивнула и сказала молодой:
— Запиши: физическое удержание, беременная, травма нижней конечности.
Жучка всё это время лежала под столом. Когда Ольга Петровна зашла, она подняла голову, понюхала её колени и снова легла. Я была рада, что собака не ушла.
Больница
Ольга Петровна настояла, чтобы я поехала в больницу. Не «настояла» — она так это сказала, что отказ не звучал как вариант. Просто сказала: «Нога опухшая, срок большой, надо показать врачу». И всё.
Мужчина у машины оказался водителем. Он довёз нас до районной поликлиники. Молча. Радио играло тихо — какие-то новости про погоду. Молодая сидела рядом со мной на заднем сиденье и всю дорогу смотрела в окно.
В приёмном покете было пусто. Регистраторша за стеклом сначала не хотела принимать — сказала, что нужен паспорт. Ольга Петровна показала какое-то удостоверение, и та сразу нашла карточку.
Врач — пожилой мужчина, усталый, в очках с толстой оправой — посмотрел на ногу, пощупал, поморщился.
— Это не свежий перелом, — сказал он. — Старый, плохо сросшийся. А что вы с фиксатором делали? Снимали?
— Снимали, — сказала я.
— Кто?
— Брат мужа.
Он посмотрел на меня поверх очков. Потом на Ольгу Петровну. Потом снова на меня.
— Ну, — сказал он и замолчал. Достал рентгеновский бланк, заполнил. — Идёмте.
Рентген был в подвале. Спустились по лестнице — Ольга Петровна поддерживала под локоть. Жучки рядом не было, и без неё было тревожно. Глупо, наверное, привязываться к чужой собаке за один вечер. Но я уже привязалась.
На снимке было видно — трещина поползла дальше. Не сильно, но врач сказал: «Ещё немного — и пришлось бы заново гипсовать». Новую повязку наложили. Эластичный бинт, жёсткую шину. Я села на кушетку и стала ждать, пока оформят документы.
Ольга Петровна села рядом.
— Лена. Я вам скажу прямо. Вы можете написать заявление. Можем помочь с юристом — бесплатным. Можем разместить вас в кризисном центре, там врачи, психолог. Но решение — ваше.
— А если я не хочу заявление?
— Тогда мы зафиксировали. Бумага лежит. Если передумаете — она никуда не денется.
Я кивнула. Она встала, вышла в коридор позвонить. Я осталаась сидеть. На стене висела табличка: «Приём ведётся по записи». Под ней — расписание врачей. Часть букв стёрлась, и «травматолог» читался как «травматол ог». Я стала думать о том, как странно это звучит — травматолог без «ога». Просто травматол. Как будто кому-то отрезали часть слова.
Возвращение
Когда мы вернулись к Тамаре Ивановне, было уже темно. Жучка выбежала на крыльцо — я услышала её лапы по деревянным ступенькам, ещё до того как машина остановилась. Она стала лизать мне руку, и я присела прямо на ступеньки, чтобы погладить её как следует.
Тамара Ивановна ждала в дверях. Она видела, что мне наложили шину, и ничего не спросила. Просто сказала: «Чайник кипит».
Мы сели на кухне. Ольга Петровна уехала — сказала, что позвонит завтра. Молодая тоже. Водитель ждал у машины и курил. Потом тоже уехал.
Тамара Ивановна поставила передо мной кружку. Чай был горячий, крепкий, с мятой. Жучка легла под столом, положив морду на мои кроссовки — те, что дала мне Тамара Ивановна взамен мокрых ботинок.
— Тебе звонили, — сказала Тамара Ивановна.
— Кто?
— Муж. Два раза. Я не брала.
Я посмотрела на телефон. Два пропущенных. Потом — сообщение. Я открыла.
«Лена. Мама сказала, чтобы ты возвращалась. Пора заканчивать с этим цирком.»
Я закрыла телефон. Положила на стол экраном вниз.
— Он написал?
— Да.
— Что?
— Что пора заканчивать цирк.
Тамара Ивановна хмыкнула. Не смешно — просто так, горлом. Потом встала, подошла к окну и посмотрела в темноту.
— Лена. Ты останься сколько нужно. Но я тебе скажу одну вещь. Я видела много — не спрашивай откуда. Жизнь у меня была не сахар. И я скажу так: они не остановятся. Сегодня пугало — завтра ещё что-нибудь. Каждый раз будет «просто» и «ненадолго» и «мама сказала». Пока ты не скажешь: хватит.
Я молчала. Не потому что не согласна. А потому что сказать «хватит» — это значит решить. А я ещё не решила. Я боялась. Не его — а того, что будет после. Куда идти. На что жить. Как родить одну.
— Выживание в лесу — это не только медведи и холод, — сказала я тихо. — Иногда это просто… остаться. Не уйти туда, где тебе хуже.
Тамара Ивановна обернулась.
— Ты права, — сказала она. — И Жучка тебе скажет то же самое, если бы умела.
Я улыбнулась. Впервые за два дня.
Жучка под столом вздохнула во сне и переставила лапу.
Телефон на столе загорелся. Ещё одно сообщение. Я не стала смотреть.
Тамара Ивановна убрала кружки, вымыла посуду. Вода в раковине шуршала. Жучка перевернулась на бок и задрыгала лапой — ей что-то снилось.
За окном было поле. Пустое. Чистое. Без пугала.
──────────────────────
Часть четвёртая — в следующем комментарии.
