## Дочка?
— Дочка? — Михалыч остановился, поправил шапку. — Есть дочка. Таня. Живёт в райцентре, навещает редко. А тебе зачем?
— Да я так, — Варя почувствовала, что краснеет. — Просто спросила.
Михалыч посмотрел на неё внимательнее, но лезть не стал. Пошли дальше. Улица кончилась, начался спуск к реке. Дом Нины Степановны стоял крайним. Старый, но крепкий. Наличники голубые, краска местами облупилась. Во дворе лаяла лохматая собака на цепи.
— Тише, Буран! — крикнул Михалыч. Собака замолчала, но глаз с Варю не сводила. — Нина! Принимай гостей!
Дверь открылась. На пороге стояла женщина лет семидесяти. Сухая, прямая, в тёмном платке. Руки в муке. Она вытерла их о фартук и посмотрела на Варю. Долго. Так, что Варя невольно отступила.
— Здравствуйте, — сказала Варя. — Я Варвара. Фельдшер.
— Вижу, что не тракторист, — сказала Нина Степановна. Голос сухой, но не злой. — Проходи. Михалыч, чемодан в сенцы поставь.
Михалыч занёс чемодан, потоптался и ушёл. Варя осталась в маленькой кухне. Пахло тестом и сушёными травами. На столе — чашка с недопитым чаем, блюдце с крошками. За окном скрипело дерево.
— Садись, — Нина Степановна кивнула на табурет. — Есть будешь?
— Спасибо, я не голодная.
— Все вы не голодные, пока не посадишь.
Она поставила перед Варей тарелку с борщом. Ложку положила не рядом, а поперёк. Варя заметила эту мелочь и почему-то запомнила.
Ели молча. Только ложки стучали. Потом Нина Степановна спросила:
— Откуда сама?
— Из детдома, — Варя сказала это спокойно, привыкла. — Родителей не помню. По распределению сюда.
Нина Степановна перестала жевать. Потом медленно отложила ложку.
— Из детдома, значит.
— Ага.
— А годков сколько?
— Двадцать три.
— И когда день рождения?
— Пятнадцатого марта.
Чашка в руке Нины Степановны звякнула о блюдце. Чай плеснул на клеёнку. Женщина отвернулась к печке, взяла тряпку, стала вытирать стол. Долго вытирала. Варя смотрела на её спину и не понимала, что происходит.
— А мать? — тихо спросила Нина Степановна, не оборачиваясь. — Как звали?
— Любовь. Любовь Петровна Сомова. Только я её не видела никогда. В документах так.
Тряпка замерла. В кухне стало слышно, как тикают ходики. Нина Степановна положила тряпку на край раковины и наконец повернулась. Лицо у неё было серое, как несмазанная дверь.
— Понятно, — сказала она. — Доставай чай. В верхнем шкафу.
Варя встала, открыла шкаф. Там, за банками с крупой, стояла старая жестяная коробка. Она не стала её трогать. Взяла пачку чая. Руки чуть дрожали.
В сенях хлопнула дверь. Буран на цепи залился лаем, потом замолчал, узнал.
— Нина! — раздался густой голос. — Я рыбу принёс. Кто у тебя там?
В кухню вошёл мужик. Большой, в брезентовой куртке, борода с проседью. Лет под шестьдесят. От него пахло дымом и рекой.
— Григорий, — кивнул он Варе. — Сосед. А ты, значит, новый фельдшер.
— Варя.
— Ну, Варя. Хорошо, что приехала. А то бабки наши совсем без присмотра. Одна давление не померит, другая таблетки перепутает. У меня самого мать в райцентре живёт, так я знаю, о чём говорю.
Он сгрузил на стол мокрый пакет. Нина Степановна молча взяла его и вышла в сени. Григорий сел напротив Вари, вытер лицо ладонью.
— Нина у нас с характером, — сказал он негромко. — Ты не обижайся. Она не злая. Просто жизнь у неё.
— Я не обижаюсь.
— Ну и ладно. Чай-то есть? Наливай. Я с утра на реке, продрог.
Варя налила ему чаю. Григорий отхлебнул, обжёгся, зашипел.
— Горячий.
— Только закипел.
— Ясно.
Он поставил кружку, посмотрел в окно. За окном темнело. Деревня затихала. Где-то далеко мычала корова.
— Ты в наших лесах не бывала? — спросил Григорий.
— Нет. Я вообще тут впервые.
— Ну, тут у нас всякое бывает. Вот у меня была встреча с медведем. И это не байка, а реальная история из жизни. Пошёл я как-то за грибами, в конце сентября. Тихо, тепло, листья шуршат. Иду по тропе, корзина почти полная. И чувствую — будто сзади кто-то есть. Обернулся, а он стоит. Метрах в десяти. Большой. Я даже не сразу понял, что это медведь, думал — куст шевелится. А он поднялся на задние лапы. Я про выживание в лесу читал много, но когда оно наяву, всё из головы вылетает. Стою, ноги вросли. И тут мой пёс, Байкал, как рванёт на него. Я его не брал в лес, он сам увязался. Маленький такой, дворняга, а туда же. Залаял, кинулся. Медведь на него отвлёкся, а я успел на дерево залезть. Сижу на сосне, трясусь. А Байкал вокруг бегает, лает. Медведь постоял, постоял и ушёл. Вот где преданность животных. Если бы не он, не знаю, чем бы всё кончилось. Потом Байкал хромал неделю, лапу поранил. Но выжил. Умер прошлой зимой. Старый был.
Григорий замолчал. Посмотрел на Варю.
— Чего притихла?
— Страшно, — сказала Варя. — Я бы, наверное, на дерево не залезла.
— Все так говорят. А потом лезут. Жить-то хочется.
Вошла Нина Степановна. В руках у неё была та самая жестяная коробка. Она поставила её на стол, но не открыла. Григорий сразу встал.
— Ладно, я пойду. Завтра на рыбалку с утра. Варя, если что, я в третьем доме от реки. Приходи, если помощь нужна.
— Спасибо.
Он ушёл. Дверь хлопнула. Буран опять лайнул и стих. Нина Степановна села напротив Вари. Коробка стояла между ними.
— Ты ешь, — сказала она. — Остынет.
— Я наелась.
— Ешь, говорю.
Варя взяла ложку. Борщ был уже тёплый, почти холодный. Она проглотила пару ложек и отставила тарелку. Нина Степановна смотрела на неё.
— Любовь Петровна, значит, — сказала она.
— Да.
— Сомова.
— Да.
Нина Степановна открыла коробку. Внутри лежали фотографии. Чёрно-белые, пожелтевшие. Она достала одну и положила перед Варей. На фото молодая женщина стояла у калитки. Тёмная коса, светлое платье, глаза в пол-лица. Варя взяла фотографию. Руки похолодели. Женщина смотрела на неё как в зеркало. Только старше.
— Кто это? — спросила Варя, хотя уже знала ответ.
— Люба, — сказала Нина Степановна. — Дочка моя.
Варя положила фото на стол. За окном совсем стемнело. Часы тикали. Буран во дворе звякнул цепью и вздохнул. Варя хотела что-то сказать, но в горле пересохло. Нина Степановна закрыла коробку и убрала её на шкаф.
— Ложись, — сказала она. — Комната вторая. Одеяло в сундуке.
Варя встала. У двери обернулась.
— Она… жива?
Нина Степановна долго молчала. Потом выключила свет в кухне.
— Утром поговорим.
## Утро в чужом доме
Варя проснулась от того, что кто-то ходил по дому. Половицы скрипели, где-то звякнула посуда. За окном было серо. Она полежала ещё немного, глядя в потолок. Деревянные балки, паутина в углу. Одеяло пахло нафталином и чем-то ещё — старым, тёплым.
Встала. Надела свитер, вышла в коридор. В кухне горел свет. Нина Степановна стояла у плиты, спиной. Что-то жарила. На сковороде шипело.
— Доброе утро, — сказала Варя.
— Утро добрым не бывает, — отозвалась Нина, не оборачиваясь. — Садись. Яичница сейчас будет.
Варя села на тот же табурет, что вчера. На столе уже стояла тарелка с хлебом, масло в маслёнке, соль в солонке. Всё аккуратно, по-старому. Нина поставила перед ней сковороду. Яичница с помидорами. Помидоры свои, крупные, мясистые.
— Ешь.
Варя взяла вилку. Ела молча. Нина села напротив с чашкой чая. Смотрела в окно. За окном куры ходили по двору, клевали что-то. Буран лежал у будки, положив морду на лапы.
— Значит, так, — сказала Нина, когда Варя доела. — Ты не думай, что я тебе сразу всё выложу. Я сама не всё знаю.
— Я понимаю.
— Ничего ты не понимаешь, — Нина поставила чашку. — Люба уехала в город, когда ей восемнадцать было. В училище поступила. На швею. Первый год писала, звонила иногда. Потом реже. Потом совсем перестала. Я ей писала, но ответа не было. Потом пришло письмо. Не от неё. От какой-то женщины. Что Люба умерла. Роды были тяжёлые. Ребёнок выжил. Девочка. А куда девочку — не написали. Я в город ездила. Искала. В больнице сказали — отдали в дом ребёнка. Адрес не дали. Я в милицию ходила. Мне сказали: не положено. Вот и всё.
Нина замолчала. Взяла чашку, но не пила. Просто держала в руках.
— Я не знала, что ты есть, — сказала она тихо. — Думала, может, тебя усыновили. Или ты умерла. Всякое думала. А потом перестала. Так проще.
Варя сидела не двигаясь. Внутри было пусто. Как будто она ждала чего-то другого. Не этих слов. Не этого утра. Она хотела спросить: «А как она выглядела? Какая она была? Почему она меня оставила?» Но ничего не спросила. Горло сжало.
— Ты ешь давай, — сказала Нина. — Остынет.
— Я наелась.
— Ну и ладно.
Нина встала, начала мыть посуду. Вода лилась, тарелки стучали. Варя смотрела на её спину. Плечи у Нины были узкие, острые. Фартук старый, в пятнах. Варя хотела встать и помочь, но не могла. Ноги как чужие.
В сенях заскрипело. Кто-то пришёл. Буран гавкнул один раз и замолчал. В кухню заглянул Григорий. В руках — удочки, ведро.
— Нина, у тебя черви есть? Я свои забыл вчера.
— В подполе, в банке.
Григорий посмотрел на Варю. Потом на Нину. Потом опять на Варю.
— Чего такие кислые? — спросил он. — С утра уже.
— Не твоё дело, — сказала Нина.
— Ну, как хочешь.
Он пошёл в сени, погремел там. Вернулся с банкой.
— Варя, — сказал он. — Ты сегодня в ФАП пойдёшь?
— Да. Надо посмотреть, что там.
— Я провожу. Всё равно мимо иду.
Варя встала. Надела куртку. Нина ничего не сказала. Только посмотрела вслед. Варя вышла на крыльцо. Утро было холодное, сырое. Трава мокрая. Пахло дымом и рекой.
Пошли по улице. Григорий шёл быстро, Варя еле успевала. Он молчал. Потом сказал:
— Нина тебе рассказала?
— Да.
— Ну и хорошо. А то она бы всё равно не успокоилась. Она у нас такая. Всё в себе носит.
— Вы знали мою маму?
— Любу-то? Конечно. Она с моей сестрой в одном классе училась. Хорошая девчонка была. Весёлая. А потом уехала. Я её после этого не видел. Нина про неё никогда не говорила. А тут ты приехала. Я, честно, обалдел, когда увидел. Ты на неё похожа. Глаза особенно.
Варя ничего не сказала. Они дошли до ФАПа. Маленький домик, выкрашенный белой краской. Краска облупилась. Замок висел на двери. Григорий достал ключ из кармана.
— Вот. Нина дала. Сказала, чтобы ты не потеряла.
Варя взяла ключ. Открыла дверь. Внутри пахло пылью и лекарствами. Стол, кушетка, шкаф с медикаментами. На стене — плакат с анатомией человека. Пыль на полу.
— Тут прибраться надо, — сказал Григорий. — Я вечером зайду, полы помогу помыть.
— Спасибо.
— Да не за что. Ты главное — не пропадай. А то знаю я вас, городских. Приедете, неделю поживёте и обратно.
— Я не городская.
— Ну да. Ладно, побежал. Рыба ждать не будет.
Он ушёл. Варя осталась одна. Села на кушетку. Кушетка скрипнула. Она посмотрела на свои руки. Пальцы дрожали. Она сжала их в кулаки. Потом встала, открыла шкаф. Бинты, йод, зелёнка, таблетки от давления. Всё старое, но годное. Она начала разбирать. Раскладывать по полкам. Механическая работа успокаивала.
В дверь постучали. Варя обернулась. На пороге стояла женщина. Молодая, лет тридцати. В халате, с ребёнком на руках. Ребёнок плакал.
— Вы фельдшер? — спросила женщина. — У меня Темка температурит. Второй день. Я не знаю, что делать. До райцентра не доехать.
— Заходите, — сказала Варя. — Давайте посмотрим.
Она взяла ребёнка. Мальчик маленький, горячий. Варя положила его на кушетку, достала градусник. Женщина стояла рядом, теребила край халата.
— Как вас зовут? — спросила Варя.
— Катя.
— Катя, не волнуйтесь. Сейчас померим температуру.
Градусник пискнул. Тридцать восемь и девять. Варя послушала лёгкие. Хрипов нет. Горло красное.
— Ангина, скорее всего. Но нужно посмотреть внимательнее. У вас есть машина?
— Нет. Муж на работе, уехал.
— Ладно. Я позвоню в райцентр, вызову скорую. А пока дам жаропонижающее.
Варя открыла шкаф, нашла нужную ампулу. Сделала укол. Ребёнок заплакал сильнее, потом затих. Катя выдохнула.
— Спасибо. Я так испугалась. У нас тут полгода никого не было. Я думала, всё, не дождусь.
— Теперь я тут, — сказала Варя. — Всё будет нормально.
Катя посмотрела на неё. Внимательно.
— А вы надолго?
— Не знаю. Пока не знаю.
Катя ушла с ребёнком. Варя села за стол. Записала в журнал. Потом выглянула в окно. Деревня просыпалась. Кто-то шёл с ведром, кто-то гнал корову. Григорий вон уже сидит на реке, забросил удочку. Нина Степановна во дворе кормит кур. Всё как вчера. Только теперь Варя знала: это не просто деревня. Это её деревня. И бабушка у неё есть. И мама была. И где-то там, в старых фотографиях, она ещё жива. Пока Варя их не сожгла. Но она не будет. Она будет искать. Медленно. Как учили в детдоме: не беги, иди шагом. Дойдёшь.
Она закрыла журнал. Пошла к Нине. Надо было помочь с обедом.
