— Не знаю. Может, спросишь у Тани, почему она не может ужиться с твоей матерью?
Алена отключила звонок и положила телефон на стол экраном вниз. Банка из-под йогурта стояла неподвижно, капля воды скатилась по её боку и оставила круглый след на линолеуме. Алена протянула руку и размазала эту каплю пальцем. Потом взяла телефон снова, зашла в настройки и заблокировала номер Андрея. Не удаляла — просто заблокировала. На всякий случай.
Телефон молчал минут десять. Потом зазвонил снова. Другой номер.
Алена посмотрела на экран. Знала бы и без подписи — цифры запомнились за пять лет брака.
— Алло, — сказала она, не приветствуя.
— Аленочка, — раздался в трубке голос Елены Петровны. Спокойный, ровный, слегка хрипловатый от летних аллергий. — Не сердись на мальчика. Он дурак, всегда был дураком. Но я к тебе не из-за него.
Алена прижала телефон к уху и уставилась в окно. Мальчик во дворе уже ушёл, скамейка стояла пустая. Только старая сосна шевелила ветками от ветерка.
— Елена Петровна… — Алена замолчала, не зная, как закончить фразу.
— Я понимаю, что нагло. Но квартирантка моя съехала весной, а пенсия… ну, ты знаешь. Два месяца — и я найду вариант. В дом престарелых не хочу. Пока не хочу.
Алена закрыла глаза. Вспомнила, как Елена Петровна учила её варить борщ. Стояла сзади, поправляла положение ножа в руке, говорила: «Не кроши лук, режь». Вспомнила, как свекровь пришла на их с Андреем годовщину с пирогом, а Андрей сказал, что они идут в ресторан, и пирог остался на кухне. Елена Петровна ушла, не доев чай. Алена потом три дня ела этот пирог — влажный, с капустой, невкусный, но съедобный.
— У меня одна комната, — сказала Алена.
— Я на диване. Или на кресле. Где скажешь.
— У меня нет дивана. Только кровать и кресло.
— На кресле посплю. У меня спина нормальная.
Алена ткнула пальцем в стекло окна. Потом ещё раз. Потом отошла от окна и открыла холодильник. Йогурт, творог, половина лимона в фольге.
— Завтра, — сказала Алена. — Приезжайте завтра. После обеда.
— Спасибо, — сказала Елена Петровна. И повесила трубку первой.
Кошелёк и чемодан
Она приехала в одиннадцать утра. Алена ещё не оделась — сидела в старом халате с выгоревшими пятнами от отбеливателя, пила кофе и смотрела в окно. Звонок в дверь заставил её вздрогнуть и облить себе на колено горячую жидкость.
— Чёрт, — тихо сказала Алена, отряхивая халат.
Она подошла к двери, посмотрела в глазок. Елена Петровна стояла в коридоре с серым чемоданом на колёсиках и полиэтиленовым пакетом. Была одета в то же синее платье, что и на прошлогодний день рождения Андрея. Волосы собраны в ту же тугую причёску. Только лицо казалось меньше — будто кто-то аккуратно снял с него слой плоти, оставив кости.
Алена открыла дверь.
— Я рано, — сказала Елена Петровна. — Маршрутка шла быстрее обычного.
— Заходите.
Свекровь вошла, оставив чемодан в прихожей. Обулась в тапочки, которые Алена подсунула ей — мужские, Андрея, забытые при разъезде. Елена Петровна посмотрела на тапочки, потом на Алену. Ничего не сказала. Сняла платок и повесила его на крючок рядом с сумкой Алены.
— Кухня там, — указала Алена.
— Вижу. Я тут была.
— Да. Были.
Они стояли в коридоре шириной в полтора метра. Алена чувствовала запах — одеколон «Шипр», который Елена Петровна покупала на рынке у старухи с лотком, и ещё что-то сладковатое, лекарственное.
— Чемодан… — начала Алена.
— Потом. Чайку можно?
На кухне Елена Петровна села на стул у окна — тот самый, за которым раньше садился Андрей. Алена достала чайник, налила воды. Потом достала вторую кружку. Долго стояла с кружкой в руке, не зная, куда её поставить.
— У тебя пыль, — сказала Елена Петровна.
— Где?
— На подоконнике. В углу.
Алена посмотрела. Действительно, серый валик пыли лежал за горшком с засохшей фиалкой.
— Я потом…
— Я сама. Если позволишь.
Алена поставила кружку напротив свекрови. Чайник закипел. Она заварила чай, положила на стол сахар и пачку печенья, купленного вчера в ларьке — простое, рассыпчатое, дешёвое.
Елена Петровна взяла кружку обеими руками. Подул на чай. Посмотрела в окно.
— Липы цветут, — сказала она.
— Цветут.
— У нас во дворе уже отцвели.
Они молчали, пока Елена Петровна не допила чай до дна. Поставила кружку аккуратно по центру салфетки — Алена даже не заметила, когда она её подсунула.
— Где мне разместиться? — спросила свекровь.
Тридцать восемь метров
Кресло оказалось узким. Елена Петровна легла на него в первую ночь, накрывшись пледом, и Алена, выходя в туалет, увидела, как свекровь сидит в темноте кухни и смотрит в окно.
— Спите? — шёпотом спросила Алена.
— Сплю, — ответила Елена Петровна.
Алена задернула дверь в комнату и легла на свою кровать. Раньше, когда Андрей храпел, она засыпала с трудом. Теперь тишина мешала больше. Она слышала, как скрипнула пружина в кресле. Потом — тихий шаг. Потом шипение крана на кухне. Елена Петровна пила воду.
Утром Алена вышла на кухню в семь. Елена Петровна уже стояла у плиты в том же синем платье, только без фартука. На сковородке шипели яйца.
— У тебя масло кончилось, — сказала свекровь, не оборачиваясь. — Я маргарин нашла. Надеюсь, не жирный?
— Я не завтракаю, — сказала Алена.
— Надо. Желудок.
— Я не просила…
— Я себе готовлю. Тебе — на сковородке останется. Хочешь — ешь.
Алена села за стол. Посмотрела на чистый подоконник — пыли не было. На полу в углу стояла помытая фиалка, земля в горшке была влажной.
Елена Петровна перевернула яйца. Желток оказался раздавленным.
— Я не умею их переворачивать аккуратно, — сказала она. — Андрей любил раздавленный.
— Я знаю, — сказала Алена.
Они позавтракали молча. Алена съела яйцо, хотя не хотела. Потом оделась и ушла на работу. Когда вернулась в шесть вечера, в квартире пахло ухой.
— Я купила рыбу, — сказала Елена Петровна из кухни. — На рынке. Тысяча рублей. Я запишу, верну.
— Не надо, — сказала Алена, снимая туфли.
— Буду записывать. Я не дармоед.
На столе стояла тарелка с ухой, рядом — кусок чёрного хлеба. Алена села и поехала ложкой по краю тарелки. Уха была пересоленная, но горячая, и пары поднимались прямо в лицо.
— Таня… — начала Алена и замолчала.
Елена Петровна сидела напротив, размягчая хлеб в чае.
— Таня глухая, — сказала свекровь. — Не совсем. Но почти. Андрей не говорил?
— Нет.
— Он ей помогает. Слуховой аппарат купил. Дорогой.
Алена остановила ложку у рта. Вспомнила, как Андрей кричал на неё, что она тратит деньги на «глупости» — крем для рук, журнал, семена цветов.
— Она молодая? — спросила Алена.
— Двадцать девять. Работает в аптеке.
— Понятно.
— Ничего не понятно, — сказала Елена Петровна. — Но спасибо, что спросила.
Прачечная и претензии
На третий день Алена вернулась с работы и не нашла свою блузку. Белую, шёлковую, подаренную подругой ещё до замужества. Она перерыла всю кровать, заглянула за шкаф.
— Елена Петровна!
Свекровь вышла из ванной с мокрыми руками.
— Что?
— Моя белая блузка. Вы её видели?
— Стирка. Сушится на балконе.
Алена прошла на балкон. Блузка действительно висела на верёвке, но короткой — свекровь обрезала её, чтобы не тащиться по полу. Ткань потускнела, стала сероватой.
— Она шёлковая, — сказала Алена, беря ткань в руки. — Её нельзя…
— Я знаю, что шёлковая. Я в трикотажном цеху сорок лет проработала. Ручная стирка, холодная вода. Всё правильно.
— Она села.
— Не села. Просто высохнет — и расправится.
Алена сжала блузку в кулаке. Хотела сказать что-то резкое. Но Елена Петровна уже ушла на кухню, и послышался стук ножа по доске — резалась морковь.
Алена повесила блузку обратно. Вошла в комнату, закрыла дверь. Села на кровать. Потом легла, уставившись в потолок. Снаружи стучал нож. Потом плита щелкнула. Потом — запах жареного лука.
Через час Алена вышла. На столе стояла картошка с грибами. Елена Петровна сидела, сложив руки.
— Я пересолила, — сказала она. — Прости.
Алена села. Попробовала. Действительно, солёная. Но горячая, с чесноком.
— Нормально, — сказала Алена.
— Ты не ешь. Только ковыряешь.
— Я не голодна.
Елена Петровна встала и ушла на балкон. Алена услышала, как она трогает её блузку, проверяет сухость. Потом — тихое шипение утюга. Свекровь гладила в прихожей, на гладильной доске, которую Алена достала из кладовки и давно не использовала.
— Не надо, — сказала Алена, выходя в коридор.
— Надо. Я испортила — я исправлю.
Они стояли в узком коридоре. Утюг парил, нагревая воздух. Елена Петровна двигала его медленно, как будто водила по карте какой-то далёкой страны.
— Почему вы со мной не ужились? — спросила Алена вдруг.
Утюг остановился.
— Я с тобой ужилась, — сказала Елена Петровна, не оборачиваясь. — Это Андрей не ужился. Ты путала.
Ночной разговор без слов
На второй неделе Алена проснулась в три ночи от того, что на кухне плакали. Не всхлипывали, а именно плакали — тихо, с приглушёнными всхлипами, как плачут старательно, чтобы не разбудить соседей.
Алена лежала в темноте, слушая. Потом встала, накинула халат. На кухне горел свет. Елена Петровна сидела за столом, лицо было спрятано в ладонях. На столе лежала раскрытая записная книжка — та самая, в которую она записывала расходы.
— Елена Петровна…
Свекровь подняла голову. Глаза были красные, но сухие — она уже успела вытереться.
— Прости. Живот скрутило.
— Вас жалко?
— Не надо жалеть. Я просто… — Елена Петровна захлопнула книжку. — Старые цифры посмотрела. Всё.
Алена подошла к чайнику. Он был холодным. Она включила его.
— Чай? — спросила Алена.
— Если не трудно.
Они сидели в тишине, пока чайник не вскипел. Алена заварила зелёный чай — тот, что покупала для себя и пила раз в месяц, забывая про него. Елена Петровна держала кружку, но не пила.
— Он бьёт её? — спросила Алена.
Чай в кружке Елены Петровны качнулся.
— Нет. Он не бьёт. Он просто… кричит. Он всегда кричал. На тебя тоже.
Алена посмотрела на свои руки. На безымянном пальце остался след от кольца — тонкая белая полоска, уже загоревшаяся.
— Я думала, это я виновата, — сказала Алена.
— Я тоже думала, — сказала Елена Петровна. — Сорок лет думала. Потом поняла — он просто такой. Родился кричать.
Они допили чай. Елена Петровна встала и пошла к креслу. Алена заметила, что она прихрамывает — правая нога не сгибалась до конца.
— Ваша нога?
— Старость. Сплю.
— Может, к врачу?
— Сплю, Алена.
Свекровь легла в кресло, накрылась пледом и отвернулась к стене. Алена выключила свет на кухне и вернулась в комнату. Но не легла — сидела на кровати до рассвета, слушая, как за стеной кто-то тихо дышит.
Визит
Андрей приехал в субботу. Без звонка. Просто постучал в дверь, и Алена, не глядя в глазок, открыла — думала, это соседка снизу, которая просит перекрыть воду.
— Привет, — сказал Андрей. Он был в новой куртке, со стрижкой — той самой, что делала Таня в парикмахерской, где подрабатывала до аптеки.
Алена придержала дверь, не впуская и не закрывая.
— Чего пришёл?
— За мамой. Я договорился. Сниму ей комнату у Колыванова, в своём районе.
— Она не хочет.
— Она не знает, чего хочет. — Андрей сделал шаг вперёд. Алена не отступила. — Ален, ну не глупи. Ты развелась со мной, а не с моей мамой. Зачем тебе это?
— Я не просила.
— Так выгоняй.
Они стояли в дверях. Алена чувствовала запах его одеколона — нового, сладкого, не тот «Шипр», что пах в квартире от Елены Петровны.
— Ты пришёл забрать мать или уговорить меня, что я плохая? — спросила Алена.
— Я пришёл решить проблему.
— У тебя две проблемы. Мама и жена. И ты хочешь, чтобы я решила обе.
Андрей открыл рот, но за его спиной раздался голос:
— Андрюша, иди сюда.
Елена Петровна стояла в коридоре в домашнем костюме — старом, сером, с выцветшими цветами. Волосы были распущены, и Алена впервые видела их такими — седыми, тонкими, похожими на паутину.
— Мам, я приехал…
— Я слышала. Иди сюда.
Андрей прошёл мимо Алены. Они оказались втроём в коридоре, где не развернуться. Елена Петровна смотрела на сына снизу вверх — она была ниже его на голову.
— Ты мне комнату снял?
— Да.
— У Колыванова?
— Да. Он сосед мой.
— Тот, который пьёт?
— Он не пьёт. Он просто…
— Иди домой, — сказала Елена Петровна. — Я здесь.
— Мам, ну ты же видишь…
— Я вижу. Иди домой.
Андрей посмотрел на Алену. Взгляд был тот — старый, знакомый, обвиняющий. «Это ты её настроила». Алена молча отошла к двери и придержала её ручку. Андрей вышел, не попрощавшись. Елена Петровна стояла посреди коридора, глядя на закрытую дверь.
— У него новые ботинки, — сказала она. — Три тысячи, не меньше.
— Вы устали? — спросила Алена.
— Устала. Пойду полежу.
Но вместо кресла Елена Петровна пошла в комнату Алены, легла на край кровати и закрыла глаза. Алена постояла, потом вышла на кухню. Слышала, как свекровь дышит — ровно, глубоко. Через десять минут Алена вернулась с чаем. Елена Петровна спала, ладонь под щекой, рот приоткрыт, как у ребёнка.
Алена поставила чай на тумбочку и легла на другой край кровати. Они лежали, не касаясь друг друга, на тридцати восьми квадратных метрах, которые когда-то казались Алене тюрьмой, а теперь просто были комнатой.
Пирог и дождь
В середине третьей недели пошёл дождь. Ливень, который заливал улицы и стучал по железным балконным крышам. Алена вернулась с работы промокшая — автобус сломался, она шла пешком два километра.
На кухне горел свет. Елена Петровна стояла у плиты, перед ней на противне лежал пирог. Тот самый — с капустой.
— Я думала, у вас не осталось рецепта, — сказала Алена, снимая мокрую куртку.
— Рецепт в голове. Садись, сейчас чайник вскипит.
Алена села. Волосы капали на пол. Она не двигалась — усталость придавила к стулу. Елена Петровна поставила перед ней полотенце.
— Вытерись. Простудишься.
— У меня нет сухой одежды. Всё в стирке.
Елена Петровна вышла в коридор, вернулась с серой футболкой — Андреевой, оставленной в шкафу.
— Она чистая. Я постирала.
Алена взяла футболку. Понюхала — пахло порошком, не Андреем.
— Спасибо.
Она переоделась в ванной. Когда вышла, пирог уже был разрезан. Елена Петровна сидела, не притрагиваясь к еде, ждала.
— Он горячий, — сказала свекровь.
Алена отломила кусок. Капуста была кисловатой, тесто — толстым, непропечённым в середине. Она прожевала и проглотила.
— Вкусно, — сказала Алена.
— Врёшь. Тесто сгорело снизу.
— Нет. Вкусно.
Елена Петровна отломила себе крошечный кусочек. Жевала долго, глядя в окно, за которым лил дождь.
— У меня квартира была, — сказала она вдруг. — Двушка. В Мытищах. Я её продала, когда Андрей женился на тебе. Дала вам на первоначальный взнос.
Алена замерла с пирогом у рта.
— Андрей сказал, что деньги от его дяди.
— Андрей много чего говорил. — Елена Петровна отпила чай. — Я не жалею. Просто… помнишь, как ты хотела ремонт в ванной? Синюю плитку?
— Помню. Он сказал, что дорого.
— Деньги были. Он купил машину. Тебе не говорил?
Алена положила пирог на тарелку. Посмотрела на свои руки — на той самой белой полоске на пальце.
— Нет, — сказала она. — Не говорил.
— Я говорю сейчас. — Елена Петровна встала и подошла к окну. — Не для того, чтобы вы поссорились. Вы уже развелись. Просто… ты думала, что плохая жена. А ты была нормальной. Это я плохая мать. Вырастила такого.
Дождь стучал по крыше. Алена встала, подошла к окну. Они стояли рядом, не касаясь друг друга, смотрели, как по стеклу текут ручейки.
— Почему вы мне не нравились? — спросила Алена.
— Нравилась. — Елена Петровна ткнула пальцем в стекло, провела по капле. — Я боялась, что ты уйдёшь. И ты ушла. Я осталась с ним.
Они стояли у окна, пока пирог не остыл. Потом Елена Петровна убрала тарелки, а Алена вышла на балкон и закурила — впервые за два года, выкурила сигарету, которую нашла в ящике стола. Дым смешивался с паром от дождя. Елена Петровна не вышла, не ругалась. Просто закрыла балконную дверь, чтобы не дуло.
Распаковка
На четвёртой неделе Елена Петровна достала из чемодана альбом. Старый, в коричневом картоне. Алена увидела его случайно — свекровь сидела в кресле и разглядывала фотографии при свете настольной лампы.
— Это Андрей? — спросила Алена, проходя мимо.
— Младший. — Елена Петровна повернула альбом. Мальчик лет пяти стоял у моря в трусиках, с крикетом в руке. — Он тогда ещё не кричал. Или я не слышала.
Алена села на пол рядом с креслом. Елена Петровна перелистывала страницы медленно, останавливаясь на каждой фотографии.
— Это вы молодые, — сказала Алена.
— Двадцать три года. Он только из армии.
На фото мужчина в рубашке на вырост обнимал девушку в платье с горошек. Девушка смеялась, закрыв глаза. Не похожа на Елену Петровну — слишком расслабленная, слишком счастливая.
— Он вас обнимал, — сказала Алена.
— Да. Потом перестал. — Елена Петровна захлопнула альбом. — Я уеду на следующей неделе. Колыванов съехал, комната свободна. Андрей прав.
Алена сидела на полу, глядя на коричневый картон.
— А если я скажу «не надо»?
— Надо. — Елена Петровна встала, прихрамывая. — Тридцать восемь метров — это мало для двух женщин. Ты сама знаешь.
Она ушла на кухню наливать воду в чайник. Алена осталась сидеть на полу, держа альбом. На задней стороне обложки кто-то написал шариковой ручкой: «Лена и Витя. Анапа. 1986». Почерк был крупный, неровный, мужской.
Отъезд
Утро было пасмурное. Елена Петровна собирала чемодан, укладывая в него свои вещи — их было мало, всё помещалось в тот же серый чемодан на колёсиках. Алена стояла в коридоре, держа в руках пакет с бутербродами.
— Я сделала с сыром, — сказала Алена. — И яблоко положила.
— В дорогу не ем. Спасибо.
— Возьмите.
Елена Петровна взяла пакет, положила в чемодан сверху.
— Блузку я испортила. Не отдаю — выкину.
— Не надо. Я её ношу.
— Она села.
— Я её ношу, — повторила Алена.
Елена Петровна застегнула чемодан. Надела синее платье — то же самое, в котором приехала. Только волосы были собраны не в тугую причёску, а в простой хвост. Лицо всё такое же маленькое, костлявое.
— Ключи, — сказала Елена Петровна.
— Какие?
— От квартиры. Ты давала на всякий случай. Я оставила на столе.
Алена пошла в комнату. На тумбочке лежали ключи — новые, те самые, что поставил слесарь в первый день. Алена взяла их, сжала в кулаке. Пошла обратно.
— Держите, — сказала она.
— Не надо мне. Это твои.
— На всякий случай, — сказала Алена.
Они посмотрели друг на друга. Елена Петровна взяла ключи, положила в карман платья.
— Я позвоню, — сказала она.
— Звоните.
— Не буду часто.
— Звоните, — сказала Алена третий раз.
Елена Петровна выехала чемоданом в коридор. Алена открыла дверь. В подъезде пахло краской — соседи ремонтировали. Свекровь спустилась по ступенькам, чемодан стучал колёсиками о каждую ступень. Алена стояла на пороге, слушая. На третьем этаже стук прекратился — Елена Петровна, должно быть, подняла чемодан. Потом снова стук, всё тише.
Алена закрыла дверь. Повернула ключ в замке — один, второй. Сняла с крючка платок Елены Петровны, повесила его на свой крючок. Потом сняла обратно, сложила в ящик комода.
На кухне стояла чистая кружка. На столе — записка: «Молоко купи. Оно у тебя кислое». Алена улыбнулась, сморщила записку в шарик, выбросила в мусорное ведро. Потом достала, разгладила, положила под салфетку.
Она села на стул у окна. Солнце вышло из-за туч, осветило пустой подоконник. Алена достала йогурт из холодильника, открыла, стала есть прямо из банки. Стояла у окна. Внизу, во дворе, мальчик гонял мяч. Мать сидела на скамейке и читала.
Телефон зазвонил. Незнакомый номер. Алена посмотрела на экран, отключила звук. Положила телефон на стол экраном вниз. Доела йогурт. Помыла банку. Поставила на сушилку рядом с кружкой Елены Петровны, которую свекровь мыла каждое утро, хотя Алена говорила, что это не нужно.
Квартира была тихая. Не пустая — просто тихая. Тридцать восемь квадратных метров. Один замок. Два ключа. И чья-то блузка, сохнущая на балконе, чуть больше размера, чем нужно.
