Куда уходит девочка
Марина Петровна решила проследить.
Не то чтобы она прямо с утра такой план построила — нет. Просто в тот день, когда девочка не пришла за пакетом (а пакет исчез, как обычно, к утру), Марина Петровна закрывала магазин позже обычного. Приходила накладная из райцентра, пришлось возиться с товаром, пересчитывать, раскладывать. Вышла через чёрный ход уже в сумерках. Подняла воротник куртки, закурила — бросала пять лет назад, но в декабре снова начала, потянуло.
И увидела следы.
Мелкие, неглубокие следы на снегу — от задней двери магазина в сторону леса. Не по дороге, а наискось, через пустырь, мимо старой бани, мимо заброшенного огорода. Девочка явно бежала — шаги шли часто, местами проваливались, где снег был рыхлый. Рядом, чуть в стороне — ещё следы. Крупнее. Собачьи.
«Собака у неё», — подумала Марина Петровна и почему-то от этого стало легче. Не одна, хоть и с собакой. Хотя — какая защита от собаки в тридцать пять градусов, если у тебя самой курточка на рыбьем меху.
Следы тянулись до самых деревьев. Дальше — сугробы, бурелом, темнота. Марина Петровна постояла на краю пустыря, докурила, затоптала окурок в снег. Дальше не пошла. Не из страха — из какого-то внутреннего запрета. Нельзя. Она и так уже делает то, что делает, на грани. А лезть в чужую жизнь — это другое.
Вернулась в магазин. Допилила накладные. Поехала домой.
Дома муж смотрел телевизор — хоккей. Пельмени остывали на столе. Она села напротив, поковыряла вилкой, не стала есть.
— Ты чего? — спросил Виктор, не отрываясь от экрана.
— Устала.
— Опять накладные кривые?
— Ага.
Виктер кивнул, вернулся к телевизору. Марина Петровна сидела рядом, смотрела на экран и не видела ни фигуры. Думала про следы. Про собачьи следы рядом с детскими. Про лес, в который эти следы уходили.
Баба Нюра рассказывает
На следующее утро зашла баба Нюра. Как обычно — молоко и батон. Марина Петровна пробила чек, баба Нюра перекинула сумку через плечо и вдруг задержалась у прилавка. Задумчиво посмотрела на Марину Петровну.
— Марин, ты про дом на Лесной знаешь?
— Какой дом?
— Ну, который Серёга Карелин брошенный бросил. Год назад. Уехал в Белгород, не продал, не оформил. Так и стоит. На Лесной, у самого въезда в бор.
Марина Петровна знала этот дом. Крайний дом деревни, сразу за ним — лес. Старая пятистенка, покосившаяся крыша, заросший палисадник. Проходила мимо раз сто.
— Ну. И что?
— Там кто-то живёт.
— Кто?
— Не знаю. Баба Шура с улицы говорит — свет видела в окне. Вечером. А кто там — не разобрала. И дым из трубы. Тихо так, еле-еле.
Баба Нюра поправила платок, поджала губы.
— Может, бомжи. Может, кто из города приехал. Не знаю, Марин. Ты аккуратнее. Мало ли.
Она ушла. Марина Петровна осталась стоять за прилавком, держа в руке сдачу, которую забыла отдать. Руки были холодные, хоть в магазине тепло. Она разжала пальцы, положила мелочь рядом с кассой.
Дом на Лесной. У самого леса. И следы от магазина — в сторону леса.
Ну конечно.
Вечерний поход
Вечером Марина Петровна собрала пакет. Две буханки — свежие, не просроченные, она впервые положила нормальный хлеб. Банку тушёнки. Масло сливочное в пачке. Чай. Сахар. Печенье — целую пачку, новую. Положила в пакет, сверху накинула старую газету — чтоб не видно было. Написала на пакете, как обычно: «Просрочка. На выброс».
Вышла через чёрный ход. Было уже темно, минус тридцать два на градуснике у двери. Фонарь над задним двором давно не горел — лампа перегорела ещё в октябре, менять никто не собирался. Марина Петровна поставила пакет у двери, прижала кирпичом. Постояла. Посмотрела в сторону леса. Ни огонька, ни звука. Только скрип снега под ногами и далёкий собачий вой — где-то за деревьями, едва слышно.
Постояла минуту. Две. Замёрзла. Вернулась в магазин, закрыла на замок, поехала домой.
Утром пакета не было. На кирпиче лежала веточка ели — свежая, пахла хвоей. И ещё что-то. Маленький бумажный цветок. Измятый, кривой, сделанный из обёртки от печенья. Марина Петровна взяла его двумя пальцами, повертела. Смятая фольга, загнутые лепестки. Глаза защипало. Она сунула цветок в карман фартука, зашла в магазин, открыла кассу.
Виктор
В субботу Виктор пошёл в гараж — как обычно, с утра, с приятелем чинить «Ниву». Марина Петровна осталась дома. Долго стояла у окна, смотрела на улицу. Потом оделась и пошла. Просто пошла — по тропинке, мимо клуба, мимо старой школы, дальше по Лесной, к крайнему дому.
Идти было минут десять. Она шла медленно, проваливаясь в снег по колено в местах, где тропу не чистили. Дойдя до дома, остановилась за углом соседского забора, прижалась к доскам. Смотрела.
Дом был — хуже, чем она помнила. Окна на первом этаже заколочены досками, но одна доска отошла — между ней и рамой щель, и в этой щели — слабый желтоватый свет. Кривой, дрожащий. Свеча, что ли. Дым из трубы шёл — тонкой струйкой, еле заметно. Ворота закрыты, но калитка — приоткрыта. На снегу у калитки — следы. Мелкие. И собачьи, крупнее.
Марина Петровна стояла и не двигалась. В горле стоял ком. Хотела подойти, постучать, заговорить. Не смогла. Как сядет, если она вот так ввалится? Незнакомая тётка с улицы? Что она скажет — «я видела, что ты воруйешь хлеб, и я за тебя платила»? Бред какой-то.
Из дома не доносилось ни звука. Собаки тоже не было слышно. Марина Петровна постояла ещё минуту, потом развернулась и пошла обратно. По дороге чуть не упала — поскользнулась на обледенелой тропинке, схватилась за забор, ободрала ладонь. Вытерла руку о варежку, пошла дальше.
Дома заварила чай. Сидела на кухне, глядя в кружку. Чай остыл. Зазвонил телефон — Виктор, спросил, не нужна ли она ему в гараже. Она сказала, что нет. Он повесил трубку. Чай окончательно остыл. Она вылила его в раковину, налила новый.
Собака
В следующую среду Марина Петровна вышла через чёрный ход поставить пакет и чуть не споткнулась.
У двери сидела собака. Большая, рыжая, не породистая — из тех, кого в деревне называют «дворянами». Худая, рёбра пересчитать можно. Шерсть свалялась, на морде — седина, хотя по движениям собака была не старая. Глаза — жёлтые, умные, настороженные.
Собака не рычала, не лаяла. Сидела и смотрела на Марину Петровну. В нескольких метрах — дальше не подошла.
Марина Петровна замерла. Потом медленно наклонилась, поставила пакет на привычное место. Достала из кармана половину булки, которую взяла с собой — просто так, на всякий случай. Положила рядом с пакетом. Отступила на шаг.
Собака не двинулась. Только носом повела — вдохнула.
Марина Петровна зашла обратно в магазин. Через пять минут выглянула. Собака лежала у двери, голова на лапах. Булка была съедена. Пакет — нет. Девочка, видимо, приходила позже, когда Марина Петровна уже уехала.
На следующее утро — пакет исчез, как обычно. На кирпиче лежал клок собачьей шерсти. Маленький, рыжий, перевязанный ниткой.
Марина Петровна взяла его, повертела. Глаза снова защипало. Она сунула клок в карман — туда же, где лежал бумажный цветок.
Это, подумала она, уже не просто воровство хлеба. Это уже что-то другое. Какая-то реальная история из жизни, которую не расскажешь первому встречному. Потому что не поймут. Скажут — «а ты почему в опеку не позвонила?». А она не знала, почему. Или знала, но не могла себе в этом признаться.
Преданность животных — это не просто фраза из книжки. Собака приходила первой. Проверяла. Охраняла. А потом уже приходила девочка. Они действовали вместе, как команда. Одна отвлекала бы внимание, если бы кто появился. Другая брала пакет.
Марина Петровна стала оставлять еды больше. В два пакета. Один — для человека, другой — с объедками, костями, остатками. Оба исчезали к утру.
Разговор
В январе Марина Петровна всё-таки решилась.
Вышла в воскресенье, около четырёх дня — рано темнело, но ещё не совсем темно. Пошла по Лесной. Взяла с собой пакет — хлеб, тушёнка, яблоки, шоколадка. И ещё — тёплый платок. Старый, свой, который носила года три назад. И детские варежки — нашла дома в шкафу, откуда-то ещё мамины, вязаные, синие. Почему их не выкинула — непонятно. Но хранила.
Подошла к дому. Дверь в калитку была закрыта — на этот раз. Собака лежала за забором, у крыльца. Подняла голову, посмотрела на Марину Петровну. Не залаяла. Но и не отвела глаз.
Марина Петровна толкнула калитку. Та скрипнула. Собака поднялась, но не двинулась — только хвостом шевельнула, один раз, коротко. Как будто решала.
— Я к вам, — сказала Марина Петровна вслух. Голос был хриплый от мороза. — Принесла кое-что.
Тишина. Потом — скрип. Дверь дома приоткрылась. В щели — тёмный проём, и в нём — силуэт. Маленький.
— Здравствуйте, — сказала Марина Петровна.
Тишина. Потом — тихий голос, почти шёпот:
— Зачем вы?
Голос был детский, тонкий, с хрипотцой. Испуганный.
— Пакет принесла. Еду. И ещё кое-что.
Пауза. Дверь не открылась шире.
— Мне ничего не надо.
— Знаю. Поэтому и принесла.
Долгая пауза. Потом дверь приоткрылась чуть шире. Марина Петровна увидела лицо — бледное, обветренное, с обмороженной щекой. Красное пятно на скуле, губы потрескались. Глаза — тёмные, большие, серьёзные. Не детские глаза. Совсем не детские.
— Меня Марина Петровна зовут, — сказала она. — Я в магазине работаю. сельском. Знаешь?
Девочка кивнула.
— Я знаю. Вы… всегда отворачиваетесь.
Марина Петровна сглотнула. Вот оно. Значит, девочка всё знала. Всё это время.
— Да, — сказала она. — Отворачиваюсь. Потому что…
Она не договорила. Не знала, как. Стояла с пакетом, с варежками, с платком, и не знала, что сказать. Собака подошла, ткнулась носом ей в руку. Мокрый, холодный нос.
— Как тебя зовут? — спросила Марина Петровна.
Пауза.
— Даша.
— Даша, ты тут одна живёшь?
Дверь прикрылась чуть. Не совсем закрылась, но прикрылась.
— Нет. Не одна.
— А с кем?
Тишина. Собака тихо заскулила.
— С братом. Он… ему семь. Он в доме. Спит.
Марина Петровна закрыла глаза. Открыла. Вдохнула морозный воздух — он обжёг лёгкие.
— Даша. Где ваши родители?
Тишина. Потом — тихо, еле слышно:
— Мамы нет. Она… ушла. Давно.
— А отец?
— Не знаю.
Дверь прикрылась ещё на сантиметр.
— Даша, можно я зайду?
— Нет.
Голос стал жёстче. Не испуганным — злым. Как у взрослой.
— Я не пойду никуда. Никуда. Мы справимся. Не надо.
Марина Петровна стояла. Руки дрожали. Мороз кусал щёки, нос, уши. Платок в кармане казался тяжёлым, как камень.
— Даша, — сказала она медленно. — Я никуда не буду звонить. Пока. Но ты дай мне зайти. На пять минут. Я хочу посмотреть. Просто посмотреть.
Пауза. Долгая, мучительная. Потом — щелчок. Дверь открылась.
Марина Петровна шагнула внутрь.
Внутри
В доме пахло дымом и сыростью. И ещё — чем-то сладковатым, неприятным. Марина Петровна не сразу поняла, что это. Потом поняла — плесень. И ещё что-то. Грязное бельё, может. Или застарелый запах от пустого туалета.
Печь горела — слабо, дотлевали угли. У окна — стол, старый, с оторванной ножкой, подложен кирпич. На столе — кружка, банка с водой, хлебные крошки. И свеча — огарок, в блюдце. Та самая, чьё свет Марина Петровна видела через щель в доске.
На полу — матрас. Тонкий, спортивный, такой раньше на турбазы брали. На матрасе — спальный мешок, расстёгнутый, набросанный сверху старый плед. И в этом коконе — мальчик. Маленький, свернулся калачиком, лицо в тень. Волосы светлые, спутанные. Спал — или притворялся, что спит.
Даша стояла у двери, скрестив руки. Тонкая, острые ключицы из-под растянутого свитера — взрослого, ей до колен. Ноги — в шерстяных носках, разных. Один серый, другой коричневый. Босиком бы ходила, если бы не холод. На полу — лужица от растоптанной обуви у порога.
Марина Петровна огляделась. У дальней стены — ящики, картонки, какие-то сумки. Барахло, притащенное невесть откуда. На верёвке, натянутой между гвоздей, — сохла одежда. Детская, маленькая. И взрослая — тоже.
— Откуда всё это? — спросила Марина Петровна, кивнув на ящики.
— Нашли, — сказала Даша коротко.
— Где «нашли»?
— По домам. Брошенным. Тут много брошенных.
Марина Петровна промолчала. Она и сама знала, что в брошенных домах полно добра. Деревня же — половина пустая. Люди уехали, бросили всё. Мебель, посуду, одежду. Дети, видимо, ходили, собирали, что могли.
— А хлеб? — спросила Даша вдруг. — Который в пакете. Это вы?
— Да.
— Я знала. Сначала.
Марина Петровна посмотрела на неё. Девочка стояла, не шевелясь. Лицо ровное, без выражения. Только глаза — тёмные, внимательные.
— Почему не пришла ко мне? В магазин. Прямо? — спросила Марина Петровна.
— А вы бы что? — Даша чуть наклонила голову. — Отдали бы в полицию? Или в этот… детдом?
— Не знаю, — честно сказала Марина Петровна. — Может быть.
— Вот поэтому.
Мальчик на матрасе зашевелился. Повернулся, открыл глаза — серые, сонные. Уставился на Марину Петровну. Потом на Дашу. И тихо, хриплым со сна голосом:
— Даш, кто это?
— Никто. Спи.
— Есть хочу.
— Потерпи.
Марина Петровна присела на край табуретки, стоявшей у стены. Ноги не держали. Сердце билось где-то в горле, мешало говорить.
— Его как зовут? — спросила она тихо, кивнув на мальчика.
— Лёша.
— Лёша, а ты что ел сегодня?
Мальчик посмотрел на сестру. Та стиснула зубы.
— Кашу, — сказал Лёша. — Дашка варила. На печке.
— Какую кашу?
— Рисовую. Без молока. На воде.
Марина Петровна кивнула. Достала из пакета хлеб, тушёнку, яблоки. Шоколадку. Положила на стол. Лёша тут же сел, одеяло упало с плеч. Худой, в майке — майка летняя, с какими-то мультяшными героями. На улице минус тридцать, а ребёнок в летней майке.
— Можно? — спросил он у Даши, глядя на шоколадку.
Даша молчала. Потом кивнула. Лёша схватил шоколадку, рвал обёртку — пальцы слабые, не слушались. Отломил дольку, сунул в рот. Жевал. Глаза закрыл.
Марина Петровна смотрела и не могла отвести взгляд. Мальчик ел шоколадку так, будто это была первая шоколадка в его жизни. Может, так и было.
— Даша, — сказала Марина Петровна. — Давно вы тут?
— С октября.
— А где вы жили до?
Даша замолчала. Отвернулась к окну — к заколоченному, к щели, через которую сочился серый свет.
— Сначала у бабушки. Бабушка умерла в сентябре. Потом — мама приезжала. Забрала. Но потом…
Она замолчала.
— Потом что?
— Потом уехала. Сказала — на два дня. За вещами. Мы ждали. Неделю. Две. Она не приехала.
— А отец?
— Отца у нас нет. Совсем. Ушёл, когда Лёшка родился. Мама его и не видела больше.
Собака — та самая, рыжая — просунула морду в приоткрытую дверь. Зашла, тихо, мягко. Легла у порога. Лёша перестал жевать, посмотрел на собаку.
— Это Чалый, — сказал он. — Он нас охраняет.
— От кого? — спросила Марина Петровна.
— От всех, — серьёзно ответил Лёша.
Чалый лежал у двери, положив морду на лапы. Смотрел на Марину Петровну. Не рычал, не ворчал. Просто — смотрел. Оценивал. Выживание в лесу, рядом с людьми, научило его быть осторожным. Марина Петровна видела, как он напрягся, когда она достала тушёнку и начала открывать банку. Мышцы под свалявшейся шерстью дрогнули — но он не двинулся.
— Вот, — сказала Марина Петровна, поставив открытую банку на стол. — Ешьте.
Лёша не waited. Схватил ложку — грязную, одну на двоих — и начал есть. Даша стояла, потом не выдержала, села рядом. Подцепила кусок мяса из банки. Ела медленно, маленькими порциями, прикрывая рот рукой.
— Вы здесь одни с октября? — переспросила Марина Петровна. — Три месяца?
— Четыре, — поправила Даша. — С конца сентября.
— И никто? Совсем никто не заходил?
— Нет. Нам и не надо.
Марина Петровна посмотрела на печку. Дрова — обломки мебели, ножки от стула, куски ДСП. Сгорят быстро, и что потом? Она представила: две недели мороза, дрова кончились, еды нет, и десятилетняя девочка тащит младшего брата по брошенным домам, собирает всё, что найдёт. В тридцать градусов. Без шапки. В чужих ботинках. А потом — встреча с медведем, и бог знает что ещё. В лесу в декабре — не только медведи. Волки, кабаны. Зимой медведь обычно спит, но кто его знает — вдруг вышел, голодный, в оттепель?
Она сглотнула. Встала.
— Даша. Я приду завтра. Привезу дрова. И одежду. Тёплую. И еду — нормальную, на пару дней.
— Не надо, — сказала Даша. Быстро, резко.
— Надо, — ответила Марина Петровна. — Ты тут замёрзнешь. Обе замёрзнете. И Чалый ваш.
Даша молчала. Марина Петровна видела, как у неё дрожит подбородок — едва заметно, но дрожит. Девочка стиснула зубы, прижала ладонь ко рту. Заговорила — глухо, через пальцы:
— Если вы кому скажете — я… Мы уйдём. Понимаете? Уйдём. И вас не найдём.
Марина Петровна подошла. Положила руку ей на плечо — тонкое, костлявое, дрожащее. Даша не отстранилась. Не ответила. Просто стояла.
— Никому не скажу, — сказала Марина Петровна. — Пока.
Она развернула платок — тот самый, старый, тёплый, шерстяной — и набросила Даше на плечи. Даша подняла руки, поправила сама. Платок был велик, висел до полу, но — тёплый. Даша прижала его к себе, и Марина Петровна увидела, как у неё закрылись глаза. На секунду. На одну секунду — а потом открылись снова, и взгляд снова стал ровным, взрослым, не детским.
— Завтра, — повторила Марина Петровна. — Я приду завтра.
Она вышла. Собака не пошла за ней — осталась в доме. За спиной, когда Марина Петровна закрывала калитку, скрипнула дверь. Она не обернулась.
Дорога домой
Шла быстро, почти бежала. Снег скрипел под валенками, мороз кусал лицо, но она не чувствовала. В голове — каша. Образы: Лёша в летней майке, Даша в чужом свитере, собака у порога, крошки на столе, огарок свечи в блюдце.
Дома Виктор сидел на кухне. Пилил бутерброды. На плите — пустая кастрюля, значит, не ужинал, ждал.
— Ты где была? — спросил он.
— Гуляла.
— В минус тридцать два? У тебя крыша поехала?
— Может, и поехала.
Марина Петровна сняла куртку, повесила на крючок. Села напротив Виктора. Он смотрел на неё — с тем особенным выражением, которое у него появлялось, когда он чувствовал, что происходит что-то непонятное, но не хотел лезть.
— Витя, — сказала Марина Петровна. — Мне завтра нужна «Нива». Целый день.
— Зачем?
— Нужно.
Виктер пожевал бутерброд. Отхлебнул чай.
— Ладно, — сказал он. — Бери.
Марина Петровна кивнула. Поднялась, пошла в спальню. Легла, не раздеваясь. Лежала в темноте, смотрела в потолок. За стеной тикали часы. Где-то далеко, на краю деревни, в заброшенном доме с заколоченными окнами, двое детей и собака ложились спать — на тонком матрасе, под старым пледом, в минус тридцать два.
Она не заснула до утра.
