Нотариус
Катя нашла контору на следующий день.
Не через интернет, а по старинке — обзвонила три штуки. Николай Павлович хотел не в центре, чтобы можно было дойти пешком. В итоге попалась на улице Мира, в подвале жилой пятиэтажки. Вывеска облезлая, ступеньки стёртые, но нотариус оказалась нормальная. Женщина лет шестидесяти, Галина Петровна, с очками на цепочке и привычкой переспрашивать каждую цифру.
Катя шла туда как на экзамен.
Николай Павлович надел выходной пиджак. Он висел у него в шкафу, наверное, лет двадцать. Воротник немного блестел, пуговица на рукаве держалась на честном слове. Он всё время поправлял её и ворчал, что в подвале пахнет сыростью.
— Может, не надо? — сказала Катя у входа.
— Надо.
— Я правда ничего не просила.
— Я знаю, что ты не просила. В этом и проблема.
Катя не поняла.
— Какая проблема?
— Такая. Хорошие люди обычно молчат, а потом приходят другие и всё делят.
Он открыл дверь и первым зашёл внутрь.
В коридоре
Ждать пришлось минут сорок. В коридоре стояли два стула, вешалка с чужим зонтом и кулер. Николай Павлович налил себе воды, но пить не стал. Просто держал стаканчик и смотрел на дверь.
Катя сидела рядом, теребила молнию на куртке.
— Николай Павлович, ну серьёзно. Если вы хотите кого-то наказать, то это как-то…
— Я никого не наказываю.
— А что вы делаете?
— Порядок навожу.
Он поставил стаканчик на подоконник. Помолчал.
— У меня друг был, Григорий. Лесник. Мы с ним в молодости в одну контору ходили, только он потом в тайгу уехал. Вот у кого была реальная история из жизни, а не то, что сейчас в телевизоре показывают.
Катя подняла голову.
— И что за история?
— Да не история даже. Так, случай. У него однажды встреча с медведем была. Прямо на тропе. Он за рыбой пошёл, а тот из кустов. Григорий рассказывал, что ноги вросли в землю. Стоит и думает: всё, приехали. А рядом пёс его был, Байкал. Овчарка. Пёс как заорёт, в сторону побежал, медведь за ним. Григорий успел до избушки дойти. Потом они два дня выживание в лесу вспоминали — спички промокли, еды никакой, только вода из ручья. И знаешь, что он мне потом сказал?
— Что?
— «Коля, если бы не Байкал, меня бы уже червяки съели». Вот это преданность животных. А родня у него была — три брата. Ни один в больницу не приехал, когда он с воспалением лёгких лежал. Зато на похороны все собрались. Красиво так, с венками.
Катя молчала.
— Вы к чему это?
— Ни к чему. Вспомнил.
Дверь кабинета открылась. Галина Петровна выглянула и сказала, что можно.
Завещание
В кабинете пахло бумагой и кофе. На столе лежали папки, степлер, коробка скрепок. Николай Павлович сел, положил руки на колени. Катя осталась стоять у стены.
Галина Петровна спросила:
— Кому завещаем?
— Екатерине.
— Фамилия, имя, отчество?
Катя назвала. Голос у неё сел.
— Родство?
— Никакого, — сказал Николай Павлович.
Нотариус подняла брови.
— То есть вы завещаете квартиру не родственнице?
— Да.
— Николай Павлович, — вмешалась Катя. — Я не возьму.
— Возьмёшь.
— Не возьму.
— Катя, — он повернулся к ней. — Ты десять лет носила мне еду. Ты мне лекарства покупала. Ты со мной по врачам ходила. Ты мне телефон настроила, когда я чуть не выкинул его в мусорку. А Жанна с Павлом за это время даже не знают, какая у меня любимая кружка.
— Это не причина.
— Это причина.
Галина Петровна деликатно кашлянула.
— Может, чаю? Воды?
— Нет, — сказал Николай Павлович. — Пишите.
Он продиктовал паспортные данные. Катя смотрела в окно. Там шёл снег, мокрый, тяжёлый. На подоконнике лежала чья-то забытая перчатка.
Нотариус спросила:
— У вас есть нетрудоспособные иждивенцы? Супруга?
— Жена умерла. Детей нет.
— Понятно.
Бумаги печатались долго. Принтер гудел, потом зажевал лист. Галина Петровна вытащила его, поправила, снова запустила. Николай Павлович сидел прямо. Катя видела, как у него дрожит рука. Он положил ладонь на колено, чтобы это было незаметно.
Когда всё было готово, нотариус дала ему прочитать.
Он читал медленно, водя пальцем по строчкам. Потом взял ручку и поставил подпись. Буквы получились кривые, но разборчивые.
— Всё, — сказал он.
Катя вышла из кабинета первой. В коридоре она прислонилась к стене и закрыла глаза. Николай Павлович вышел следом, поправил пиджак.
— Ну что ты, как на похоронах.
— А что, веселиться надо?
— Надо чай пить. У меня дома печенье есть. Овсяное, твоё любимое.
Она усмехнулась.
— Оно не моё любимое. Оно просто всегда у вас лежит.
— Вот и я говорю. Любимое.
После
Домой шли пешком. Николай Павлович держал Катю под руку. Снег уже не шёл, но асфальт был мокрый. Возле подъезда кто-то выгружал коробки из машины. Дверь хлопнула, из подъезда выскочил соседский кот.
Дома Николай Павлович первым делом поставил чайник. Катя разулась, надела старые тапочки. На кухне всё было как всегда: кружка с трещиной, сахарница, баночка с чаем, на столе — вчерашняя газета.
— Маме сказать? — спросила Катя.
— Маме можно. Она суп варила.
— А если Жанна узнает?
— А она узнает.
— Откуда?
— Нотариусы не звонят родственникам. Но у Жанны язык хорошо подвешен. Кого хочешь найдёт.
Катя села за стол. Чайник закипел, Николай Павлович залил заварку. Потом достал печенье. Половина пачки была уже открыта.
— Николай Павлович.
— М?
— Я не хочу, чтобы из-за меня у вас с роднёй война началась.
Он поставил перед ней кружку.
— Война не из-за тебя. Война из-за квартиры. А ты тут просто рядом стояла.
Он сел напротив. За окном во дворе кто-то включил фары. Свет на секунду скользнул по стене.
— Ты вот что, — сказал он. — Если они начнут тебе звонить, не отвечай. Если приедут — дверь не открывай. Я сам разберусь.
— Как вы разберётесь?
— А вот так. Пока я живой, я ещё хозяин в этом доме.
Он сказал это спокойно, но Катя поняла: разговор с родственниками ещё впереди. И, судя по тому, как Николай Павлович сжал кружку, он это тоже понимал.
Телефон на подоконнике завибрировал.
На экране светилось: «Жанна».
Николай Павлович посмотрел на телефон. Потом на Катю.
— Не отвечай.
Катя кивнула.
Телефон ещё раз дёрнулся и затих. Через минуту пришло сообщение. Николай Павлович не взял его в руки. Он просто допил чай и сказал:
— Завтра, наверное, приедут.
— Почему завтра?
— Потому что сегодня уже поздно. А они не любят, когда поздно.
Катя хотела что-то сказать, но в прихожей зазвонил домофон. Длинно, настойчиво. Два раза.
Николай Павлович встал.
— Ну вот. А ты говорила — завтра.
Дверь открылась
Домофон затрезвонил ещё раз. Потом ещё. Николай Павлович стоял в прихожей и смотрел на трубку, как будто она могла его укусить.
Катя вышла из кухни.
— Может, не открывать?
— Не открыть нельзя. Весь подъезд сбежится.
Он снял трубку.
— Кто?
— Дядя Коля, это Жанна. Открывай, я замёрзла.
Голос у неё был бодрый, будто она не звонила пять минут назад и не писала сообщений. Николай Павлович нажал кнопку. Замок внизу щёлкнул.
Катя стояла посреди коридора. В одних носках, с кружкой в руке.
— Я, наверное, пойду.
— Сядь, — сказал Николай Павлович. — Чай допей.
— Она же сейчас…
— Сядь.
Катя села обратно на кухню. Дверь она оставила приоткрытой, чтобы слышно было.
На пороге
Жанна поднялась быстро. Каблуки стучали по бетонным ступенькам. Она вошла, не сняв сапоги, хотя в прихожей лежал коврик. Снег на подошвах тут же растаял, на полу остались тёмные пятна.
— Ох, ну и погода. Дядя Коля, ты чего трубку не берёшь? Я звоню, звоню…
Она осеклась, когда увидела на кухне Катю.
— А. Ты здесь.
— Здравствуйте, — сказала Катя.
Жанна не ответила. Она смотрела на контейнеры на столе. На кружку. На тапочки, которые стояли у Кати под ногами.
— Я, вообще-то, приехала поговорить. Наедине.
Николай Павлович закрыл входную дверь. Щёлкнул замок.
— Говори.
— Не при ней.
— При ней.
Жанна выдохнула. Сняла шапку, но в руки её не взяла, просто держала. Снег с шапки капал на пол.
— Дядя Коля, мне сегодня позвонила Галина Петровна.
— Кто?
— Нотариус. Ну, ты же был у неё. Она мне сказала.
— Она не должна была.
— А она и не говорила. Я сама узнала. У неё дочь в моём салоне стрижётся. Я спросила, она подтвердила.
Николай Павлович молчал.
— Ты завещание составил? — спросила Жанна. — На кого?
— На Катю.
Жанна засмеялась. Коротко, невесело.
— Ты серьёзно?
— Серьёзно.
— Ты… — она запнулась. — Дядя Коля, ты в своём уме? Ты её сколько знаешь? Она же ребёнок. Она тебе кто? Никто. Соседка.
— Она мне еду носила.
— Мы тоже могли бы носить.
— Могли. Но не носили.
Жанна положила шапку на тумбочку. Слишком аккуратно, как будто сдерживалась.
— Я не понимаю. Ты хочешь сказать, что за десять лет мы тебе совсем никто?
— Я этого не говорил.
— А что ты говорил?
— Я говорил, что ты мне ни разу не позвонила просто так. За десять лет.
— Я работаю! У меня семья, салон, клиенты. Я не могу каждый день приезжать.
— Каждый день не надо. Можно было раз в месяц.
Жанна отвернулась. Посмотрела на сервант. На герани. На старую вешалку с проволокой.
— Павел знает?
— Пока нет.
— Он будет в ярости.
— Пусть будет.
— Дядя Коля, — она снова повернулась к нему. — Ну подумай сам. Квартира. Она же не резиновая. Ты её этой девочке отдаёшь. А она что? Она тебе спасибо сказала и всё. Ты думаешь, она к тебе просто так ходила? Ты думаешь, она не знала, что ты один, что у тебя жильё?
Катя встала.
— Я не знала про завещание.
— Не знала она, — Жанна даже не посмотрела в её сторону. — Все так говорят.
— Я не хотела.
— И сейчас не хочешь? Откажись.
Катя замолчала. Посмотрела на Николая Павловича. У него дёрнулась щека.
— Она не будет отказываться, — сказал он.
— Дядя Коля…
— Не будет. Это моё решение. Не её.
Жанна взяла шапку, надела. Потом достала телефон.
— Я звоню Павлу.
— Звони.
Она вышла в коридор. Оттуда слышно было, как она говорит быстро, шёпотом, но всё равно разборчиво: «Он завещал квартиру девчонке… Да, соседке… Я не шучу… Приезжай…»
Николай Павлович сел за стол. Катя стояла рядом.
— Мне уйти? — тихо спросила она.
— Не надо.
— Она вернётся.
— Пусть возвращается.
После
Жанна вернулась через минуту. Лицо у неё было красное. То ли от мороза, то ли от злости.
— Павел едет.
— Пусть едет.
— Он не один. Он с юристом.
Николай Павлович усмехнулся.
— С юристом. По квартире. Ну да.
— Дядя Коля, не надо. Отмени завещание. По-хорошему.
— Жанна.
— Что?
— Иди домой.
Она замерла.
— Что?
— Иди домой. Я устал.
— Ты меня выгоняешь?
— Нет. Я прошу. Разница есть.
Жанна постояла ещё секунду. Потом взяла сумку, которую так и не сняла с плеча.
— Я приеду завтра. С Павлом.
— Приезжай.
Дверь хлопнула. Катя вздрогнула. В прихожей стало тихо. Только чайник на кухне ещё шумел, хотя уже не кипел.
Николай Павлович сидел, не двигаясь. Катя подошла, забрала его кружку, налила свежий чай. Поставила перед ним. Он посмотрел на неё.
— Чего ты?
— Ничего.
— Ты извини, что так вышло.
— Вы не виноваты.
— Я знаю.
Он отпил чай. Поморщился — горячо.
— Завтра будет шумно.
— Я могу не приходить.
— Приходи. Если не придёшь, они решат, что ты испугалась.
Катя кивнула. Села напротив. За окном во дворе опять кто-то завёл машину. Фары на секунду осветили кухню, потом погасли.
— Николай Павлович.
— М?
— А если они правда с юристом?
— Ну и что.
— Они могут попробовать оспорить.
— Пусть пробуют.
Он поставил кружку. Посмотрел на неё поверх очков.
— Катя, я всю жизнь работал. Квартиру получил не от государства, а заработал. И я хочу, чтобы она досталась тому, кто обо мне вспоминал не по праздникам. Всё. Хватит об этом.
Она не стала спорить. Просто допила свой чай. Потом помыла кружки, поставила их на сушилку. Николай Павлович ушёл в комнату, включил телевизор. Оттуда слышался голос диктора, что-то про погоду.
Катя надела куртку. В прихожей горела тусклая лампочка. Она уже взялась за ручку двери, когда из комнаты раздалось:
— Кать.
— Да?
— Завтра приходи к обеду. Не раньше. Я посплю.
— Хорошо.
— И это… — он помолчал. — Если они начнут про тебя говорить, не слушай. Они не знают.
— Что не знают?
— Ничего. Просто не знают.
Катя вышла. Дверь закрыла тихо, без щелчка. На лестничной площадке пахло сыростью и чьим-то куревом. Она спустилась на этаж ниже, остановилась. Из квартиры Николая Павловича слышно было, как работает телевизор. Она постояла ещё немного, потом пошла домой.
Дома мама мыла посуду. Брат сидел в наушниках. Катя прошла в свою комнату, легла на кровать и уставилась в потолок. Телефон завибрировал. Незнакомый номер.
Она не ответила.
Через минуту пришло сообщение: «Катя, это Павел. Николай Павлович дал твой номер. Нам надо поговорить. Не игнорируй, пожалуйста. Это в твоих интересах».
Катя перевернула телефон экраном вниз.
За окном шёл снег. Мокрый, тяжёлый. Такой же, как утром.
