Я закрыла книгу, медленно встала, посмотрела им обоим прямо в глаза и заявила:
— Я больше не работаю на этой даче. Вообще. Ни сегодня, ни завтра, ни через месяц. Всё.
Повисла тишина. Даже птицы, кажется, замолчали. Галина Степановна замерла с тяпкой в руке, не успев её мне передать. Андрей, уже отошедший было к своему забору, обернулся с таким лицом, будто я на его глазах начала говорить на китайском.
— В смысле — не работаешь? — переспросила свекровь. Тяпка всё ещё висела в воздухе между нами.
— В прямом. Я в прошлом году всё сделала. Посадила, прополола, полила, собрала, закатала. А где результат? Где мои банки?
— О господи, опять ты про эти банки, — Галина Степановна наконец опустила руку и воткнула тяпку в землю. — Я же объяснила: Света в трудном положении.
— Это её трудное положение. Не моё. Я в прошлом году вёдрами воду таскала, пока насос сломан был. У меня спина месяц болела. А Света что делала? В телефоне сидела.
Андрей подошёл ближе. Я видела, как у него заходили желваки.
— Лер, ну хватит уже. Мы же семья. Что ты как неродная?
Я повернулась к нему.
— Семья — это когда всем помогают. А не когда одна пашет, а другая всё забирает. Ты, кстати, тоже в прошлом году забором занимался. А банки кто закатывал? Я. Одна. По ночам.
— Ну и что? Ты же женщина. Это твоя работа.
Вот тут я чуть не задохнулась. Прямо встал и сказал. «Твоя работа».
— Моя работа — в офисе, — сказала я тихо. — Там мне за неё деньги платят. А тут я делала, потому что хотела как лучше. Думала, у нас общее хозяйство. Общие запасы на зиму. Оказалось — у Светы запасы. А у меня — работа.
Галина Степановна всплеснула руками.
— Лера, ну что ты за человек! Света с ребёнком одна! Ты не понимаешь, как ей тяжело? Ты вообще когда-нибудь думаешь о других?
— А вы когда-нибудь думаете обо мне?
Я сказала это спокойно, без крика. Просто спросила. И они оба растерялись. Переглянулись.
— Мы о тебе думаем! — тут же нашлась свекровь. — Ты член семьи!
— Член семьи, который работает. А другие члены семьи отдыхают. И забирают всё, что я сделала. Сто банок, Галина Степановна. Сто. Я их считала. Вы хоть одну мне оставили?
— Ну… я не помню точно. Может, парочку…
— Ни одной. Я проверяла. Вы всё отдали Свете. Даже не спросили.
Андрей вздохнул и потёр переносицу. Я знала этот жест. Так он всегда делал, когда хотел поскорее закончить неприятный разговор.
— Лер, давай так. Мы сейчас все вместе поработаем, а осенью честно поделим урожай. Идёт?
— Нет. Не идёт. Я уже работала. Теперь ваша очередь.
— В смысле — наша? — Галина Степановна даже отступила на шаг. — Ты предлагаешь мне, в моём возрасте, копать грядки?
— А почему нет? Вы ещё вполне крепкая. В магазин за пять остановок пешком ходите. Тяпку держите уверенно.
— Я женщина пожилая! У меня давление!
— У меня в прошлом году тоже было давление. И спина. И руки в мозолях. Но я работала. Потому что думала, что мы одна семья.
Галина Степановна открыла рот и закрыла. Такого она явно не ожидала. Обычно я молчала. Год за годом молчала. Когда она критиковала мою стряпню — молчала. Когда говорила, что я плохо убираюсь — молчала. Когда нахваливала Свету при мне, а на меня смотрела с укоризной — молчала.
А теперь вот стою. И говорю. И мне даже не страшно.
— Андрей, — свекровь повернулась к сыну. — Скажи ей. Скажи своей жене, что надо помогать матери.
Андрей помялся. Ему явно не хотелось вмешиваться. Но мать смотрела требовательно.
— Лер, ну правда. Давай не будем. Что ты начинаешь?
— Я не начинаю. Я заканчиваю.
Я развернулась и пошла обратно к своему шезлонгу. Ярко-жёлтому, новому, купленному специально для этого дня. Легла, раскрыла книгу, надела солнечные очки.
Тишина стояла звенящая. Я кожей чувствовала, как они смотрят на меня. Слышала, как свекровь зашипела что-то Андрею. Кажется, слово «обнаглела» прозвучало несколько раз.
Через пару минут Андрей подошёл ко мне. Встал так, что загородил солнце.
— Ты это серьёзно?
— Абсолютно.
— А что мы матери скажем? Что ты бастуешь?
— Скажи что хочешь. Мне всё равно.
— Лер, ты ведёшь себя как ребёнок. Ну отдала она банки. Ну и что? Свете правда тяжело.
Я отложила книгу и села.
— Андрей, давай начистоту. Твоя сестра получает алименты, пособие и ещё подрабатывает на удалёнке. У неё есть деньги. Она просто не хочет заморачиваться с огородом. Ей проще приехать на всё готовенькое и забрать. А ваша мать ей это позволяет. За мой счёт.
— Это не за твой счёт. Огород общий. Мамин.
— Мамин огород, на котором мама не работает. Удобно.
Андрей замолчал. Он, конечно, всё понимал. Просто ему было удобнее делать вид, что проблемы нет. Типичная мужская позиция: лишь бы не скандал, лишь бы не выяснять отношения, лишь бы всё было тихо.
— И что ты предлагаешь? — спросил он наконец.
— Ничего. Я в этом году не работаю на огороде. Совсем. Если хочешь — работай сам. Или маму попроси. Или Свету. Мне без разницы.
— Но мы же без заготовок останемся на зиму!
— Купим в магазине. Как ты сам говорил, когда Света забрала мои банки. Помнишь? «Лер, не раздувай скандал, в магазине купим». Вот и купим.
Андрей крякнул и пошёл обратно к матери. Я снова легла и открыла книгу. Буквы прыгали перед глазами — я всё ещё дрожала от этого разговора. Но внутри было странное, давно забытое чувство. Кажется, это называется достоинство.
Они совещались долго. Я слышала обрывки фраз: «…совсем обнаглела…», «…я же говорила тебе…», «…надо было другую невесту искать…». Последнее меня резануло, но я сдержалась. Не буду реагировать. Не дождутся.
Часа через полтора я увидела, как Андрей взял лопату и пошёл к грядкам. Свекровь демонстративно уселась на своё место в тени и сложила руки на груди. Вид у неё был оскорблённый и трагический. Мол, смотрите, люди добрые, до чего меня довела невестка.
Я достала из сумки бутылку с водой, сделала глоток. Солнце припекало. Ветра почти не было. Хороший день.
Андрей копал минут двадцать, потом бросил лопату и подошёл ко мне. Рубашка на спине потемнела от пота, на лбу блестели капли.
— Слушай, может, всё-таки поможешь? Тут одному не справиться. Тяжело.
— Тяжело, — согласилась я. — Очень тяжело. Я в прошлом году каждые выходные так работала. Пока ты забором занимался.
— Ну что ты сравниваешь? Я же мужчина, у меня своя работа.
— А у меня своя. Я её в прошлом году сделала. Теперь твоя очередь.
Андрей зло сплюнул и ушёл. Свекровь что-то громко сказала ему вслед — кажется, про «стерву». Я сделала вид, что не услышала.
Ближе к обеду приехала Света. Я услышала шум мотора, потом хлопок дверцы, детский голос. Ну конечно. Свекровь, видимо, позвонила ей сразу после нашего разговора. Подкрепление прибыло.
Света выгрузила из машины сына — пухлого мальчика лет семи, который тут же убежал куда-то в кусты, — и направилась ко мне. Походка решительная, лицо обиженное. Она всегда так ходила, когда считала себя пострадавшей.
— Лера, что у вас тут происходит? Мне мама позвонила вся в слезах. Ты её до инфаркта довести хочешь?
— Я хочу, чтобы ко мне относились с уважением. Не больше.
— Какое уважение? Ты отказываешься помогать семье!
— Свет, а ты в прошлом году сколько банок закатала?
Она замялась.
— Я не могла. У меня ребёнок маленький.
— Ребёнку пять лет. Это не маленький. И в прошлом году ему было четыре. Тоже не грудной. Ты просто не хотела работать.
— Ты не понимаешь! Одна с ребёнком — это так тяжело!
— Я понимаю. Но при этом ты смогла приехать и забрать сто банок. Чтобы их привезти, нужно было несколько раз съездить. Время нашлось? И силы нашлись?
Света покраснела.
— Это другое!
— Конечно другое. Забирать готовое — это легко. А делать — тяжело. Вот я и решила: пусть теперь будет по-другому.
Тут подошёл Андрей. Грязный, злой, с лопатой в руке.
— Свет, не лезь. Сами разберёмся.
— Да уж вижу, как вы разбираетесь! Мама там сидит вся белая! Ты знаешь, что у неё сердце слабое?
— Если слабое сердце, может, ей вообще на дачу не надо? — спросила я спокойно. — Пожилой человек, давление, сердце — зачем ей эта нагрузка? Пусть дома отдыхает. А огородом пусть молодые и здоровые занимаются.
Повисла пауза. Все трое смотрели на меня с одинаковым выражением лица. Смесь злости и растерянности.
— То есть ты предлагаешь, чтобы мы со Светой работали? — уточнил Андрей.
— Я предлагаю, чтобы работали те, кто будет есть эти запасы. Если ты хочешь свои огурчики и варенье — пожалуйста, грядки вон там. Если Света хочет — пусть помогает. А я в этом году отдыхаю.
— А ты что, есть зимой не будешь? — с вызовом спросила Света.
— Буду. В магазине куплю. Там всё есть.
— Это же не то!
— Согласна. Не то. Но в прошлом году я сделала «то». Домашнее, вкусное, своё. Только съели его не мы с Андреем. Их съела ты.
Света открыла рот, чтобы возразить, но не нашлась. Просто стояла и хлопала глазами.
Андрей бросил лопату на землю.
— Всё, хватит. Лера, ты эгоистка. Думаешь только о себе.
— Возможно. Но раньше я думала обо всех, а обо мне не думал никто. Так что теперь я решила подумать о себе. И знаешь, мне нравится.
Я снова легла и раскрыла книгу. Страницы всё ещё дрожали, но уже меньше. Сердце колотилось, но это был не страх. Это было что-то похожее на азарт. На свободу.
Они постояли ещё немного и отошли. Совещались на этот раз в доме. Я видела, как они зашли внутрь, слышала приглушённые голоса. Иногда кто-то повышал тон — кажется, Света. Потом Андрей. Свекровь периодически охала.
Мальчишка, сын Светы, вылез из кустов и подошёл ко мне. В руке у него была какая-то палка.
— А вы почему не работаете? — спросил он с детской прямотой.
— А я в прошлом году поработала. Теперь отдыхаю.
— А бабушка говорит, что вы ленивая. И плохая.
Я усмехнулась. Ну конечно. Бабушка уже провела политинформацию.
— Твоя бабушка много чего говорит. Ты лучше в кустах осторожнее, там крапива.
Он пожал плечами и убежал. А я подумала: вот так это и работает. Взрослые говорят, дети повторяют. Скоро весь посёлок будет знать, какая я плохая невестка.
Из дома вышла Света. Подошла ко мне, на этот раз без боевого настроя.
— Лер, ну давай поговорим нормально. Чего ты добиваешься?
— Справедливости.
— Справедливости не бывает. Жизнь вообще несправедливая.
— Это точно. Но я хотя бы перестану быть той, за чей счёт эту несправедливость устраивают.
Света помолчала. Потом села на траву рядом с моим шезлонгом. Устало, тяжело. Как садятся люди, у которых правда много проблем.
— Ты думаешь, мне легко? Думаешь, я не хотела бы нормальную семью, мужа, помощь? Мой-то сбежал, когда Лёшка ещё в памперсах был. Мама помогает, как может. Но у неё самой здоровье уже не то.
— Свет, я всё понимаю. Но почему моя помощь должна выражаться в том, что я горбачусь на огороде, а ты потом забираешь результат? Это не помощь. Это использование.
— Я не просила тебя горбатиться. Мама сказала, что ты сама хочешь.
— Что?
Я даже села. Вот этого я не ожидала.
— Мама сказала, что ты любишь огород, что тебе в кайф. Что ты сама вызвалась. Я думала, ты от души делаешь.
— Ничего я не вызвалась. Меня поставили перед фактом. Как и всегда.
Света закусила губу.
— Я не знала. Честно.
— А банки? Когда ты забирала сто банок, ты не спросила, чьи они?
— Мама сказала, что это общие. Что вы с Андреем тоже набрали себе.
Вот теперь стало по-настоящему интересно. Значит, свекровь всем всё раздавала, каждому свою версию. Свете — что я добровольно пашу и что банки общие. Андрею — чтобы не лез и не мешал женщинам заниматься женскими делами. Мне — что я должна, потому что семья.
— Свет, я набрала ноль банок. Вообще ни одной. Всё, что я закатала, отдали тебе.
— О господи. — Света прикрыла рот рукой. — Лер, я правда не знала. Я бы так не сделала. Ну, может, взяла бы немного. Но не всё.
Мы помолчали. Ситуация поворачивалась неожиданной стороной. Я ждала, что Света будет нападать, а она, кажется, сама оказалась обманутой.
— И что теперь? — спросила она.
— Теперь я не работаю. А вы как хотите.
— Но огород же зарастёт.
— Зарастёт. И что? Конец света?
Света вздохнула и встала.
— Я поговорю с мамой. Это неправильно.
Она ушла в дом. Через минуту оттуда донёсся громкий голос свекрови. Она явно оправдывалась. Потом голос Светы, жёсткий, требовательный. Таким я его никогда не слышала. Потом Андрей что-то бубнил.
Я лежала и слушала этот концерт. Надо же. Оказывается, если просто перестать всё тащить на себе, люди сами начинают разбираться.
Через полчаса они вышли втроём. Свекровь была красная и взъерошенная. Андрей смотрел в землю. Света была решительной.
— Мы договорились, — сказала она. — В этом году огород делим на троих. Мама, я и Андрей. Ты, Лера, помогаешь, только если сама захочешь. И банки делим по справедливости. Кто сколько работал, тот столько и получает.
— А если я не захочу помогать?
— Не захочешь — не будешь. Но тогда и банок не получишь.
— Хорошо. Я подумаю.
Свекровь поджала губы.
— Это неправильно. Я не могу работать. У меня давление.
— Мама, — Света повернулась к ней. — Ты в прошлом году целыми днями в тени сидела. Здоровая женщина. Ты можешь хотя бы полоть. Я приеду в субботу и воскресенье. И Андрей будет работать, а не забором своим заниматься. Лера пусть отдыхает — заслужила.
Я смотрела на Свету и не узнавала её. Оказывается, она может быть решительной. И справедливой. И даже благодарной.
Андрей молчал. Вид у него был недовольный. Ещё бы — теперь придётся реально работать, а не делать вид. Но при Свете он спорить не стал.
Вечером мы ехали домой. Андрей был мрачный, я — спокойная. В машине играло радио, мы не разговаривали. Потом он всё-таки не выдержал.
— Довольна? Разрушила семью.
— Я? Это не я врала всем про то, кто работает и кто забирает банки.
— Мама хотела как лучше.
— Мама хотела как удобнее для себя и для Светы. Про нас с тобой она не думала. Про меня — особенно.
— И что теперь? Ты теперь всегда так будешь?
— Как?
— Отстаивать свои интересы. Считать, кто кому что должен.
Я посмотрела на него. На его недовольное лицо, нахмуренные брови, руки, сжимающие руль.
— Андрей, я не считаю. Я просто больше не даю себя использовать. Это разница.
Он ничего не ответил. Мы ехали молча. Я смотрела в окно на пролетающие мимо поля и думала. Что странно всё устроено. Когда ты всё делаешь и молчишь — ты хорошая. Когда перестаёшь — ты разрушаешь семью. А те, кто правда разрушает — ложью, манипуляциями, использованием — они как будто ни при чём.
Дома я первым делом набрала ванну. Долго лежала в тёплой воде, смотрела на пар, поднимающийся к потолку. Руки помнили каждую мозоль прошлого лета. Спина помнила каждое ведро воды, поднятое наверх, когда насос в очередной раз сломался. А где были эти руки и эта спина, когда я открыла пустой погреб?
Нигде.
Потом мы ужинали. Андрей сидел, уткнувшись в телефон. Я смотрела на него и вдруг поняла: он так и не понял. Для него всё это — женские разборки, в которые его втянули. Он не понял главного: что я больше не могу по-старому.
— Ты всё ещё злишься? — спросил он, не поднимая глаз от экрана.
— Нет. Я не злюсь. Я просто решила.
— Что решила?
— Что моё тело — это моё тело. И моё время — это моё время. И я больше никому не отдам их просто так.
Он хмыкнул.
— Громкие слова.
— Обычные слова. Просто раньше я их не говорила.
Прошла неделя. Мы снова приехали на дачу. Я взяла с собой книгу, воду и свой жёлтый шезлонг. Свекровь встретила меня демонстративно холодно. Андрей сразу ушёл куда-то к соседу — наверное, жаловаться. Света ещё не приехала.
Я расстелила шезлонг на прежнем месте. Достала книгу. Свекровь стояла у грядок, держа в руках ту самую тяпку, которую в прошлый раз пыталась мне вручить.
— Ты правда не будешь работать? — спросила она через некоторое время.
— Правда.
— А если я попрошу? Не как свекровь. Как женщина женщину.
Я задумалась. Такого аргумента я не ожидала. Женщина женщину… хитрый ход.
— О чём именно вы просите?
— Помочь мне с морковкой. Мне одной тяжело, я пожилая.
— Вы пожилая, когда вам удобно. Когда я вас в магазине встречаю с полными сумками — вы не пожилая. Когда на лавочке с соседками до темноты сидите — тоже не пожилая. А когда надо грядку прополоть — сразу пожилая.
Она поджала губы и замолчала. Я снова открыла книгу. Но через пару минут услышала тихое кряхтение. Свекровь, согнувшись, медленно шла вдоль грядки, подрубая сорняки. Получалось у неё плохо — тяпка то вгрызалась в землю слишком глубоко, то скользила поверху.
Я смотрела. Она работала. Впервые за всё время, что я её знала, она реально работала на огороде.
Через полчаса она остановилась, вытерла лоб и посмотрела на меня. Во взгляде было что-то новое. Не злость. Скорее, задумчивость.
— Тяжело, — призналась она.
— Я знаю.
— Неужели ты всё прошлое лето вот так?..
— Вот так. Каждые выходные. И после работы по вечерам.
Она покачала головой.
— Я не знала, что настолько тяжело.
— А откуда бы вы знали? Вы же в тени сидели.
Она ничего не ответила. Просто повернулась и пошла дальше, медленно, с остановками. Тяпка поднималась и опускалась, поднималась и опускалась.
Я смотрела на неё и чувствовала странное. Не злорадство, нет. Скорее, облегчение. Как будто что-то сдвинулось с мёртвой точки. Она впервые увидела то, что раньше предпочитала не замечать: что работа — это работа. Что это тяжело. Что это стоит усилий, времени, боли в спине и трещин на ладонях.
Приехала Света. Увидела мать с тяпкой, а меня в шезлонге, и усмехнулась.
— Ну что, мам, нравится?
— Иди ты, — беззлобно ответила свекровь. — Помогай давай.
Света переоделась и вышла на грядки. Андрей тоже вернулся от соседа и, видя, что мать и сестра работают, нехотя взялся за лопату. Они втроём копались в земле, пололи, сажали. Я лежала в шезлонге и смотрела.
Это было странное чувство. Не триумф, не месть. Просто… справедливость? Нет, не то слово. Скорее, порядок. Вещи встали на свои места. Каждый делал то, что должен был делать. И я наконец делала то, что должна была — отдыхала.
К обеду я встала и пошла в дом. Там было прохладно, пахло деревом и старыми вещами. Я открыла холодильник — почти пусто. Свекровь рассчитывала, что я, как всегда, привезу продукты и приготовлю на всех.
Я вышла на крыльцо.
— Еды нет, — сказала я громко. — Кто-то планировал обед?
Они переглянулись.
— Я думала, ты приготовишь, — сказала свекровь. В голосе снова появились привычные требовательные нотки.
— В прошлом году я готовила. Теперь давайте по очереди. Или в складчину. Или каждый сам себе.
— Лера, ну это уже слишком! — свекровь бросила тяпку. — Ты отказываешься помогать, отказываешься кормить — а что ты вообще делаешь?
— Отдыхаю. И восстанавливаю справедливость.
— Какую справедливость?! Это же просто обед! Женщина должна…
— Что женщина должна? — я спустилась с крыльца и подошла ближе. — Готовить? Убирать? Работать на огороде? Закатывать банки? А что должны мужчина? И другая женщина? И пожилая мать семейства? Они должны принимать готовое и критиковать?
Свекровь замолчала. Света стояла с каменным лицом. Андрей смотрел куда-то в сторону.
— Я предлагаю так, — сказала я спокойно. — Обед готовим вместе. Света чистит картошку. Вы, Галина Степановна, режете салат. Андрей разводит костёр или включает плиту. Я жарю мясо. Каждый делает что-то одно. И работа занимает полчаса. И никто не падает от усталости.
— А если мы не согласны? — спросил Андрей.
— Тогда вы готовите сами, а я иду в кафе. Тут недалеко, я видела.
Они снова переглянулись. И — о чудо — согласились. Просто согласились. Без скандала.
Мы вместе приготовили обед. Впервые на моей памяти. Свекровь резала помидоры и ворчала, что они тепличные и невкусные. Света чистила картошку и рассказывала про Лёшкины проблемы в школе. Андрей возился с мангалом, обжёг палец и громко ругался.
Я стояла у плиты, помешивала мясо в сковороде и чувствовала странное тепло. Не от огня. От того, что на этот раз всё по-другому.
Мы ели на веранде. Говорили о погоде, о ценах, о соседях. Обычный дачный разговор. Но я замечала, как свекровь время от времени смотрит на меня — не враждебно, а с каким-то новым выражением. Как будто она впервые меня увидела.
После обеда я помыла посуду. Просто потому что захотела. И заметила, что Света вытирает тарелки. Мы стояли рядом, молча, и это молчание было не напряжённым, а нормальным.
— Знаешь, — сказала вдруг Света, — я перед тобой виновата.
— За банки?
— Не только. За всё. Я правда думала, что тебе это легко. Что ты всё успеваешь. Что тебе нравится.
— Мне не нравится. Мне тяжело. Как и всем.
— Теперь я понимаю. — Она отложила полотенце. — Я с Лёшкой одна, и мне всё время кажется, что я самая несчастная. А на других смотрю и думаю: у них-то всё хорошо. А это неправда.
— Неправда.
Вечером мы уезжали. Свекровь стояла у калитки, смотрела на закат. Я подошла попрощаться. Она обернулась.
— Ты сегодня и правда не работала, — сказала она.
— Да.
— И не готовила одна на всех.
— Да.
— И знаешь что? — она помолчала. — Мне было стыдно. Когда я там с тяпкой шла, а ты лежала. Мне было очень стыдно. Не за тебя. За себя.
Я не знала, что ответить. Стояла и смотрела, как в её глазах что-то меняется.
— Я ведь тоже так жила, — продолжила она тихо. — Молодая была — на мне всё держалось. И муж не помогал, и свекровь пилила. А я терпела. Думала, так надо. А потом сама стала свекровью и… наверное, забыла. Забыла, каково это.
— А теперь вспомнили?
— Начинаю вспоминать. Спина болит — хорошее напоминание.
Я улыбнулась. Она тоже — осторожно, неуверенно.
— Я не хочу с вами ссориться, — сказала я. — Вы мать моего мужа, бабушка моих будущих детей. Но я больше не буду терпеть.
— Я поняла. — Она кивнула. — Наверное, ты права. Не знаю пока, права или нет. Но ты хотя бы честно сказала. А я — нет. Я врала всем. И тебе, и Свете. И самой себе.
Подошёл Андрей, завёл машину. Мы попрощались и уехали. Я смотрела, как удаляется дача, как свекровь всё стоит у калитки, маленькая фигурка на фоне огромного закатного неба. И думала о том, сколько всего должно случиться, чтобы люди начали говорить друг с другом по-настоящему.
Мы ехали домой. Андрей опять молчал. Но на этот раз его молчание было другим. Он не злился. Он думал.
— Я не знал, что она тебе врала, — сказал он вдруг. — Про то, что ты сама хотела.
— Я догадывалась.
— Почему ты мне не сказала?
— А ты бы услышал? Ты всегда говорил «не раздувай», «мама хотела как лучше», «Лер, ну что ты начинаешь». Ты меня не слышал. Ни разу.
Он сжал руль.
— Я слышал. Просто… не хотел встревать. Думал, женщины сами разберутся.
— Вот мы и разобрались. Теперь по-новому.
— И как тебе?
— Мне нравится.
Он покосился на меня.
— Ты изменилась.
— Я перестала притворяться. Это другое.
Дома мы зашли в квартиру, и я вдруг остро ощутила, как устала. Не от работы — от этого дня, от разговоров, от напряжения. Но это была хорошая усталость. Как после правильно сделанного дела.
Я села на кухне, налила себе чай. Андрей сел напротив.
— Что теперь будет? — спросил он.
— В каком смысле?
— Ну, с дачей. С мамой. С нами.
— С дачей — как договорились. Все
