Возвращение
Дождь моросил уже третий час. Мелкий, противный, ноябрьский. Такой, что пробирает до костей даже через хорошую одежду. А у него и одежды-то нормальной не было — старая камуфляжная куртка, которую он стащил с веревки у какого-то дачного домика под Краснодаром. Три дня назад. Или четыре? Он уже сбился со счета.
Глеб стоял, привалившись плечом к мокрому стволу сосны, и смотрел на ворота.
Ворота были новые. Высокие, кованые, с вензелями. Какие-то дурацкие завитушки, позолота. Раньше здесь были простые деревянные, покрашенные зеленой краской. Отец сам их делал, еще в девяностые. Мать ругалась, что некрасиво, а отец только смеялся — мол, зато надежно.
Эти тоже выглядели надежно. И еще камера над ними висела. И забор.
Забор был совсем другой. Не тот, старый, из сетки-рабицы, через которую он пацаном лазил, когда ключи забывал. Теперь — три метра кирпича, а сверху колючая проволока. Спиралью. Как на зоне.
Глеб потер лицо ладонью. Щетина уже не кололась — мягкая стала, длинная. Он не брился с тех пор, как… С тех пор, как вертолет упал. Или подбили? Он не помнил уже. Помнил только грохот, потом тишину, потом горы. Много гор. И камни. И холод. И голод.
Шесть месяцев. Или семь. Он не знал точно. Сбился со счета еще в первую неделю.
Из-за забора доносилась музыка. Тяжелые басы бухали так, что вибрировало в груди. Даже здесь, в полусотне метров. И свет — яркий, сине-красный, как на дискотеке. Прожекторы шарили по двору, выхватывая из темноты то кусок мощеной дорожки, то какие-то машины.
Машины были дорогие. Глеб насчитал три черных внедорожника и один длинный белый кабриолет. Мерседес, кажется. Или БМВ. Он не разбирался. До войны у него была девятка, ржавая, но бегала нормально. Возил мать на рынок по выходным.
Мать…
Он сунул руку в карман, нащупал сложенный вчетверо листок. Бумага совсем истрепалась, на сгибах протерлась до дыр. Но он и так помнил, что там. «Пропал без вести при выполнении боевого задания». И дата. И подпись какого-то майора. Он нашел это письмо в своем доме. Вернее, в том, что от дома осталось.
Когда он добрался до поселка два дня назад, то сначала подумал, что ошибся адресом. Улица вроде та же, поворот тот же, а дома нет. Точнее, дом есть, но чужой. Трехэтажный, из стекла и бетона. А их старого, с верандой и яблоневым садом, больше не было. Яблони спилили. И грушу тоже. И вишню, которую сажал дед еще до его рождения.
Он стоял тогда на другой стороне улицы, смотрел на чужие окна и пытался понять — как так? Куда все делось? Где мать? Где Лерка?
Соседка, тетя Вера, узнала его не сразу. Ахнула, всплеснула руками, затащила в дом, стала поить чаем. От нее он и узнал.
Мать умерла через два месяца после похоронки. Сердце. Скорая не успела доехать — поселок-то на отшибе. Лерка осталась одна. С похоронами, с долгами. А потом появился этот.
— Хозяин новый, — тетя Вера поджала губы, — Игорь его звать. Богатый. Сказал, бизнесмен. Лерочке нашей голову заморочил — девочка молодая совсем, двадцать два года только исполнилось. Красивая, как кукла. Он ее и охмурил. Свадьбу сыграли через месяц после знакомства. А потом твой дом и купил. Вернее, Лерочка сама продала, он же ее уговорил.
Глеб слушал молча. Чай остыл, он так и не сделал ни глотка.
— Дом этот построил, — тетя Вера кивнула в сторону окна, — Быстро, за полгода управились. И забор вон какой отгрохал. Колючку навесил. Я уж и не знаю, что там у них творится. Лерочку вижу редко, она почти не выходит. А когда выходит — худая, бледная. И в синяках пару раз была. Я спрашиваю — что, мол, Лера? А она молчит, глаза прячет.
Тогда Глеб ничего не сказал. Только руки сжал под столом так, что костяшки побелели.
А сегодня, в пятницу вечером, он пришел сюда. Посмотреть. Убедиться. Понять, что делать дальше.
Праздник
Музыка стала громче. К воротам подъехала еще одна машина — черный джип с тонированными стеклами. Из него выбрались трое. Двое с автоматами, один в дорогом пальто. Охрана. И гости.
Глеб перевел взгляд на участок левее ворот. Там, где забор примыкал к старому дубу. Ветки дерева нависали над колючей проволокой. Если залезть с той стороны, где калитка в сад тети Веры…
Он пошел, прижимаясь к заборам, стараясь держаться в тени. Шаг у него был бесшумный — научился. Раньше, до войны, он и ходить-то тихо не умел, вечно гремел всем, за что ни возьмется. А теперь — скользил по мокрой земле, как призрак.
Забор тети Веры был старый, деревянный. В щель между досками пробивался свет из ее кухни. Глеб прошел вдоль забора до самого конца, туда, где рос дуб. Остановился. Прислушался. Тишина. Только музыка долбит со стороны его бывшего дома.
Он забрался на дерево быстро — сказались годы тренировок. Еще в армии, а потом в спецназе, он мог забраться куда угодно. По стволу, по веткам, по почти гладкой стене. Сейчас тело слушалось плохо — мышцы ослабли, вес ушел, он стал легким и жилистым, как бродячий пес. Но нужные движения помнило само.
С верхней ветки открывался вид на двор.
Глеб замер.
Двор было не узнать. Там, где раньше были грядки с мамиными помидорами и огурцами, теперь лежала серая плитка. Где стояла старая отцовская мастерская — теперь бассейн. Подсвеченный, с голубой водой, над которой поднимался пар. Вокруг бассейна — шезлонги, столики, какие-то люди.
Много людей. Человек двадцать, может, больше. Женщины в платьях, мужчины в костюмах. У некоторых на плечах висело оружие. Охрана. Несколько человек стояли с автоматами по периметру, еще двое у входа в дом.
Сам дом был огромный. Три этажа, панорамные окна, подсветка. Изнутри гремела музыка. Глеб пригляделся — внутри тоже были люди. Танцевали что-то, смеялись. Обычная вечеринка. Богатая, пафосная, шумная.
Он перевел взгляд правее.
И замер.
В дальнем углу двора, там, где раньше стояла собачья будка, что-то темнело. Куча тряпья какая-то. Глеб прищурился, пытаясь разглядеть. Прожектор скользнул лучом по двору, на секунду выхватив этот угол из темноты.
И он увидел.
Сначала цепь. Толстая, ржавая, она тянулась от вбитого в землю штыря. Потом ошейник. Широкий, кожаный, с какой-то коробочкой. Замок. Электронный.
И на конце этой цепи сидела девушка.
Лерка.
Глеб чуть не сорвался с дерева. Пальцы вцепились в мокрую кору, дыхание перехватило.
Сестра сидела прямо на земле, в грязи, поджав под себя ноги. Худая — он даже с такого расстояния видел, какие у нее тонкие руки. Острые плечи. На ней было что-то вроде короткого платья, легкого, совсем не по погоде. Мокрая ткань облепила тело. Волосы, которые она всегда так любила — длинные, русые, ниже пояса, — теперь висели грязными сосульками.
Лерка сидела, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку. На бассейн. На людей. На свет. И лицо у нее было… Глеб не мог подобрать слова. Пустое. Как у сломанной куклы.
Он стиснул зубы.
Раньше, когда он уходил на службу, Лерка была другой. Смешливая, громкая, вечно таскала его по каким-то своим девчачьим делам. Красивая — в мать. Такая же русая, с большими серыми глазами и ямочками на щеках, когда улыбалась. Она и улыбалась постоянно. Даже когда отец умер. Даже когда Глеб уезжал в свою первую командировку — плакала, но улыбалась. Говорила: «Ты возвращайся, слышишь? Обязательно возвращайся».
Он вернулся.
А она сидит на цепи, как собака.
Кость
Глеб перевел дыхание. Не время. Не сейчас. Сначала нужно понять обстановку. Оценить силы противника. Входы и выходы. Охрану.
Он прищурился, считая.
Двое у ворот. Еще двое внутри — ходят по двору, один ближе к бассейну, второй у дальнего угла дома. Итого четверо с оружием. И это только те, кого видно.
Сколько внутри дома — непонятно. Но судя по машинам, гостей человек пятнадцать-двадцать. Плюс обслуга. Плюс сам хозяин.
Хозяин…
Глеб перевел взгляд на дом. Стеклянные двери были открыты настежь, несмотря на холод. Изнутри доносился смех, звон бокалов, музыка. На пороге стояли двое — мужчина и женщина. Женщина громко смеялась, прижимаясь к мужчине. Тот что-то говорил, размахивая рукой с бокалом.
Не он. Слишком молодой. И одет не так.
Глеб ждал.
Минут через десять из дома вышел еще один. Высокий, плечистый. В светлом костюме, без галстука. В руке — бокал с чем-то янтарным. Виски, наверное. Дорогое.
Он остановился на крыльце, оглядел двор. Потом повернулся к кому-то внутри, что-то крикнул, засмеялся. К нему тут же подошли — охранник, потом какой-то мужик в пальто, потом еще одна женщина.
Глеб смотрел на него не отрываясь.
Это был он. Тот самый. Игорь.
Лощеный, холеный. Волосы зализаны назад, на запястье блестит дорогой хронометр, туфли начищены так, что хоть смотрись в них, как в зеркало. Лицо — самоуверенное, сытое, с легкой усмешкой на губах. Хозяин жизни.
Игорь спустился с крыльца, прошел к бассейну, с кем-то поздоровался, кому-то кивнул. Потом повернул голову в сторону дальнего угла двора.
В сторону Лерки.
Усмехнулся шире.
Повернулся к людям, сказал что-то, и компания засмеялась. Громко, раскатисто. Несколько человек повернулись туда же — в темный угол, где сидела прикованная девушка. Смотрели. Кто-то поднял бокал в шутливом тосте.
Игорь двинулся в ту сторону.
Глеб следил за каждым его шагом.
Подошел. Остановился метрах в двух от Лерки. Она не пошевелилась. Даже головы не подняла. Только плечи чуть дернулись — едва заметно.
— Ну что, дорогая, — голос у него был громкий, с ленцой, — наслаждаешься вечером?
Сзади подошли еще трое. Двое мужиков и женщина. Все с бокалами.
— Игорь, ты зверь, — сказала женщина, — девочка же замерзла. Может, хватит?
— Не замерзла, — отмахнулся Игорь, — ей полезно. Дисциплина. Правда, Лерочка?
Лерка молчала.
— Ладно, — он сделал глоток из бокала, — Я сегодня добрый. У меня хорошее настроение. Сделка прошла отлично, гости отличные, погода…
Он засмеялся собственной шутке. Гости поддержали.
— В общем, — Игорь повернулся к дому, — Эй, кто-нибудь, принесите ей что-нибудь. Пожрать. Она же голодная небось.
Из дома вышел парень в белой рубашке — официант. С подносом. На подносе были закуски. Канапе, тарталетки, что-то еще. Игорь взял с подноса тарелку с мясом, кажется, стейком, подошел ближе.
— На, — он швырнул тарелку.
Она упала прямо в грязь, в полуметре от Лерки. Мясо свалилось с тарелки, перепачкалось в земле и мокрой листве. Часть соуса осталась на траве.
Лерка не двинулась.
— Ну же, — Игорь подошел еще ближе, — Кушай. Ты же у нас собачка? Собачки едят с земли.
Он нагнулся, поднял кусок мяса с тарелки, бросил прямо перед ней. В грязь.
— Кушай. Приказываю.
Лерка медленно подняла голову. Посмотрела на мясо. Потом на Игоря. Глаза у нее были сухие. И совершенно пустые. Она протянула руку — тонкую, с грязными ногтями.
Игорь засмеялся:
— Нет-нет. Ручками нельзя. Собачки руками не едят. Ртом.
Гости за спиной заржали. Кто-то даже захлопал.
Лерка замерла. Рука зависла над грязью.
— Я сказал — ртом! — в голосе Игоря прорезалась сталь, — Ты что, команд не понимаешь? Может, тебя наказать? Посадить на короткую цепь? Или вообще в подвал?
Она медленно нагнулась. Опустила голову к самой земле. Волосы упали в грязь. Открыла рот.
— Вот так, — Игорь кивнул, — Хорошая собачка. Наслаждайся последней ночью. Завтра у нас будет долгий разговор о твоем поведении.
Он развернулся и пошел обратно к гостям. Кто-то хлопнул его по плечу, засмеялся. Женщина в вечернем платье бросила быстрый взгляд в сторону Лерки и отвернулась. Никто больше не смотрел.
Музыка заиграла снова.
Тень
Глеб спустился с дерева.
Он не помнил, как. Просто в какой-то момент понял, что уже стоит на земле, прижимаясь спиной к кирпичной кладке забора с внутренней стороны. Внутренней.
Как он перемахнул через трехметровую стену с колючей проволокой? Он не помнил. Тело все сделало само. Руки нашли захват, ноги оттолкнулись, корпус перелетел через препятствие, мягко приземлился в тень за каким-то кустом. Все на автомате. Так, как учили. Так, как делал сотни раз.
В левой руке он сжимал нож.
Десантный, с черным лезвием и удобной рукоятью. Он нашел его в тайнике, еще два дня назад. Тайник был старый, еще с тех времен, когда он служил на Кавказе. Оружие, документы, немного денег. Все лежало нетронутым — он проверял.
Нож он взял с собой. На всякий случай.
Сейчас «всякий случай» был здесь. В тридцати метрах от него, у бассейна, в окружении смеющихся гостей.
Глеб стоял в тени и смотрел.
Внутри что-то умерло. Он сам чувствовал, как. Как будто выключатель щелкнул. Тот парень, который семь месяцев назад уезжал в командировку, больше не существовал. Остался только командир штурмовой группы. Тот, кого боялись враги. Тот, кто мог ползти по камням и грызть землю зубами. Тот, кого учили убивать быстро, тихо и без колебаний.
Он посмотрел на Лерку.
Она сидела все так же — в грязи, на цепи, опустив голову. Рядом валялся недоеденный кусок мяса.
Пальцы на рукояти сжались сильнее.
Четверо охранников. Глеб прикидывал варианты. Можно снять их по одному, начиная с дальнего. Того, что у бассейна. Потом того, что у угла дома. Потом тех, что у ворот. Тихо, без шума. Если повезет — никто ничего не услышит.
Потом — гости. Они не опасны. Пьяные, расслабленные, без оружия.
Потом — он. Игорь.
Но сначала нужно было убрать свидетелей. Официантов, женщин, кого-то еще. Слишком много людей. Может не получиться.
Глеб стоял и ждал.
Через полчаса гости начали расходиться. Кто-то садился в машины, кто-то уходил в дом. Музыка стала тише. Прожекторы погасили половину — остался только дежурный свет.
Еще через час двор опустел. Охранники остались — один у ворот, один у входа в дом. И еще один, четвертый, ходил по периметру.
Игорь больше не появлялся. Видимо, ушел в дом.
Лерка сидела на прежнем месте. Не шевелилась.
Дождь усилился.
Разговор
Около двух часов ночи охранник у ворот зевнул, поежился и пошел к дому. Видимо, греться. Или в туалет. Или просто надоело стоять под дождем. Второй, тот, что у входа, достал телефон и уткнулся в экран.
Глеб двинулся.
Бесшумно, пригибаясь, он пробежал вдоль стены, прячась за кустами. Добрался до угла дома. Замер. Охранник с телефоном стоял метрах в пяти, спиной к нему. Экран светился в темноте — смотрел какой-то ролик, кажется, с девушками.
Нож скользнул в ножны. Незачем.
Глеб шагнул ближе. Еще ближе. Оказался прямо за спиной. Охранник хмыкнул чему-то на экране.
Удар. Короткий, точный, в основание черепа. Тело обмякло. Глеб подхватил его, оттащил за угол, уложил на землю. Проверил пульс. Живой. Без сознания.
Он забрал автомат — АК, старый, но ухоженный. Передернул затвор. Привычным движением проверил магазин — полный. Пристроил поудобнее.
Охранник, который ходил по периметру, появился минут через пять. Шел, насвистывая что-то, светил фонариком. Глеб встретил его у дальнего угла дома. Удар, подхват, оттащить. Все то же самое.
Остался последний — у ворот. Но он так и не вернулся. Видимо, остался в доме.
Глеб подождал еще минут десять. Тишина. Только дождь стучит по плитке и по воде в бассейне.
Он пошел к Лерке.
Она не услышала его шагов. Или услышала, но не отреагировала. Просто сидела, обхватив колени руками, и смотрела в темноту. На ней не было обуви. Босые ноги посинели от холода.
Глеб присел перед ней на корточки.
— Лера.
Она вздрогнула. Подняла голову. Посмотрела на него. И не узнала.
Он понимал почему. Он сам себя не узнавал, когда смотрелся в зеркало в доме тети Веры. Заросший, с ввалившимися щеками, с безумными глазами. В грязной чужой куртке. С автоматом.
— Это я, — сказал он, — Глеб.
Лера моргнула. Отвела взгляд. Снова посмотрела.
— Глеб… — голос у нее был сиплый, сдавленный, — Ты… ты же…
— Живой, — он осторожно коснулся ее плеча, — Я живой, Лерка. Вернулся.
Она смотрела на него еще секунду. Потом лицо ее дрогнуло. Губы задрожали. Глаза наполнились слезами.
— Глеб…
Она заплакала. Беззвучно, только плечи тряслись. Он прижал ее к себе, чувствуя, какая она холодная и худая.
— Тихо, — шепнул он, — Тихо. Не шуми.
— Ты живой, — повторяла она, — Живой… Господи, ты живой…
— Тише, Лер. Сейчас не время. Скажи, где ключ от ошейника?
Она всхлипнула.
— У него. В сейфе. Электронный замок, без ключа не снять.
Глеб посмотрел на ошейник. Толстая кожа с металлической коробочкой. На коробочке — лампочка, горит зеленым. Значит, замок заперт. Если попытаться сломать — может сработать сигнализация. Или еще что-нибудь. Кто знает, что этот урод придумал.
— Ясно, — он выпрямился, — Жди здесь.
— А куда я денусь, — она попыталась улыбнуться. Не получилось.
Глеб сжал автомат и пошел к дому.
Дом
Стеклянные двери были открыты. Музыка внутри почти стихла — играло что-то медленное, ненавязчивое. Глеб вошел в холл, держась у стены.
Холл был огромный. С мраморным полом, с какой-то статуей в углу, с диванами и креслами. На диване спал парень в белой рубашке. Официант, судя по всему. На полу рядом валялся поднос и пара пустых бокалов.
На втором этаже горел свет.
Глеб поднялся по лестнице — мягко, бесшумно. Дорогой ковер глушил шаги. Наверху был коридор с несколькими дверями. Из-за одной слышались голоса.
Он подошел ближе. Прислушался.
Голос Игоря. И еще чей-то. Мужской.
— …завтра приедет заказчик, ему нужна партия к концу недели. Ты же понимаешь, что сроки поджимают?
— Понимаю, — бубнил второй голос, — Но это сложный заказ. Мне нужно больше времени.
— Времени нет. Делай.
— Игорь Александрович…
— Я сказал — делай.
Глеб толкнул дверь.
Она открылась бесшумно. Комната — кабинет. Большой стол, кожаные кресла, на стенах какие-то картины. За столом сидел Игорь, развалившись в кресле, с тем же бокалом виски. Рядом стоял невысокий мужик в очках — нервный, взъерошенный.
Они оба повернулись на звук.
Игорь нахмурился. Открыл рот, чтобы что-то сказать. Увидел автомат. Замер.
— Кто ты такой? — спросил он.
Глеб подошел ближе. Остановился в двух метрах от стола. Поднял автомат, направил ствол прямо в лицо Игорю.
— Ключ от ошейника.
Игорь побледнел. Но быстро взял себя в руки.
— Слушай, мужик, ты вообще понимаешь, куда ты пришел? Это мой дом. Здесь охрана. Если ты сейчас уйдешь — я забуду, что тебя видел. Если нет…
Глеб шагнул ближе. Ствол уперся в лоб Игоря.
— Ключ. От ошейника.
Мужик в очках попятился к двери. Глеб не оборачиваясь сказал:
— Стой на месте.
Тот замер.
Игорь смотрел на Глеба. В глазах мелькнул страх. Но быстро сменился злостью.
— Ты не выстрелишь, — сказал он, — Ты не знаешь, кто я. У меня связи в прокуратуре, в ФСБ, в администрации. Меня весь город знает. Если со мной что-то случится — тебя самого на цепь посадят. Понял?
Глеб молча опустил автомат. Игорь ухмыльнулся. Подумал, что победил.
А потом Глеб ударил его ножом.
Нож вошел под ключицу — туда, где особенно больно, но не смертельно. Игорь взвизгнул, дернулся, выронил бокал. Виски разлилось по столу. Мужик в очках охнул и прижался к стене.
Глеб наклонился к самому уху Игоря.
— Ключ от ошейника. Или следующий удар будет в глаз.
Игорь дышал часто, хрипло. По белой рубашке расползалось красное пятно.
— Сейф… — просипел он, — В стене… картина…
Глеб проследил за его взглядом. На стене висела картина — какая-то мазня в золотой раме. Он подошел, снял ее. За картиной обнаружился сейф.
— Код.
— Три… три… девять… один… пять…
Глеб набрал код. Сейф щелкнул, открылся. Внутри — пачки денег, документы, какая-то флешка. И маленький пластиковый пульт с кнопкой. Он взял пульт. Нажал кнопку.
На пульте загорелся зеленый огонек.
— Если ты сейчас уйдешь… — начал Игорь.
Глеб развернулся. Посмотрел на него.
— Ты даже не знаешь, кто я, — сказал он, — Ты не знаешь, откуда я пришел и через что прошел. Ты думаешь, меня можно напугать? Ты думаешь, я боюсь твоих связей?
Он подошел ближе. Нож в руке блестел.
— Ты посадил на цепь мою сестру, — сказал Глеб, — Ты унижал ее. Ты превратил наш дом в бордель. Ты убил нашу мать.
— Я не убивал! — Игорь замотал головой, — Она сама…
— Замолчи.
Игорь замолчал. Глеб стоял над ним. Внутри было пусто. Только холодный расчет и понимание — этот человек не должен жить. Не потому, что Глеб хочет мести. А потому, что такие, как Игорь, не останавливаются. Если оставить его в живых — завтра он снова найдет кого-то, кого можно посадить на цепь.
Глеб поднял нож.
— Стой! — крикнул мужик в очках, — Стой, не надо!
Глеб обернулся.
— Он не один! — быстро заговорил мужик, срываясь на фальцет, — У него партнеры. Если вы его убьете — они вас из-под земли достанут. И сестру вашу. И всех, кого вы знаете. Послушайте, есть другой способ.
— Какой?
— Флешка. В сейфе. Там все. Все его дела. Сделки, контракты, записи разговоров. Он записывал, потому что шантажировал партнеров. Если вы отдадите это куда надо — его посадят. Надолго.
Глеб смотрел на мужика. Тот дрожал, но говорил убежденно.
— Пожалуйста, — сказал он, — Вы же военный. Вы же понимаете, что самосуд — это не выход.
Глеб опустил нож.
— Кто ты?
— Я… я его бухгалтер. Меня Семен зовут. Я не хотел во всем этом участвовать. Он заставил.
Игорь застонал, держась за плечо.
— Ты покойник, Семен, — прохрипел он, — Ты труп.
— Заткнись, — бросил ему Семен, — Или я лично дам показания.
Глеб взял с полки сейфа флешку. Положил в карман. Потом подошел к Игорю, взял со стола его телефон — последнюю модель, дорогой.
— Пароль.
Игорь молчал. Глеб приставил нож к его пальцу.
— Я отрежу тебе палец. По одному. Пароль.
— Девять-девять-три-семь, — выдавил Игорь.
Глеб разблокировал телефон. Открыл мессенджеры, почту. Быстро пролистал последние сообщения. Нашел то, что искал — переписку с каким-то «Константином Сергеевичем». Судя по тексту — куратор из органов. Обсуждали «крышу», откаты, доли.
— Хорошо, — сказал Глеб, — Семен. Ты вызовешь полицию. Сейчас. Я останусь здесь и дождусь их.
— А… а что вы им скажете?
— Правду. Я вернулся из командировки, нашел сестру на цепи, проник в дом, нейтрализовал охрану. Флешку отдам. Телефон тоже. И тебя, кстати, тоже. Ты важный свидетель.
Семен побледнел.
— Меня же посадят…
— Меньше, чем его. Скажешь, что сотрудничал со следствием. Помог.
Семен подумал пару секунд. Потом кивнул.
— Хорошо.
Утро
К утру все закончилось.
Полиция приехала через двадцать минут после звонка. Глеб сидел на ступеньках крыльца, положив автомат рядом на землю. Лерка сидела рядом, укутанная в его куртку. Ее бил озноб — то ли от холода, то ли от пережитого.
Ошейник сняли. Его потом забрали как вещдок — следователь долго крутил в руках, качал головой, что-то писал в протокол.
Игоря увезли на скорой. Рана оказалась неопасной, но в больницу его отправили под конвоем. Прямо из приемного покоя — в СИЗО.
Семен давал показания четыре часа подряд. Говорил, говорил, говорил — про все, что знал. Про схемы, про откаты, про то, как Игорь хвастался своими связями.
Охранников тоже задержали. Тех троих, что были без сознания. Четвертый, который ушел в дом, пытался бежать через забор, но его взяли на соседнем участке.
Глеб давал показания отдельно. Сначала его хотели задержать за проникновение и нападение. Но потом приехал какой-то полковник из военной прокуратуры, долго смотрел документы Глеба — те, что он нашел в тайнике, — и приказал отпустить. Сказал — действовал в рамках необходимой обороны.
Лерку отвезли в больницу. Она не хотела, цеплялась за Глеба, но врачи настояли. Обезвоживание, истощение, обморожение пальцев ног. Сказали — полежит неделю, придет в себя.
Глеб сидел в больничном коридоре, на жестком стуле, и ждал.
Он не спал уже вторые сутки. Глаза слипались, но сон не шел. Стоило закрыть веки — и перед глазами вставала одна и та же картина. Грязь. Цепь. Кусок мяса, падающий в лужу.
Он тряс головой, прогоняя видение, и снова смотрел на дверь палаты.
Часов в десять утра пришла тетя Вера. Принесла термос с чаем, бутерброды. Села рядом, взяла его за руку.
— Ты поешь, Глебушка. Поешь. А то сам свалишься.
Он кивнул. Съел бутерброд. Вкуса не чувствовал.
— Я ж говорила, — тетя Вера вздохнула, — Что неладно у них. А ты думал — я выдумываю.
— Я не думал, — сказал Глеб, — Я знал. Еще когда вы сказали про синяки.
— А что теперь?
— Теперь… — он потер лицо, — Теперь Лерку вылечат. Потом дом. Наш дом. Я не знаю, можно ли его вернуть. Она же продала его. Замужем была.
— Юрист сказал — можно оспорить, — тетя Вера поджала губы, — Если докажут, что сделка кабальная. А тут уж какие сомнения.
Глеб кивнул. Посмотрел в окно. Дождь кончился. Сквозь тучи пробивалось робкое ноябрьское солнце.
— А маму где похоронили?
— На нашем кладбище. Рядом с отцом. Я покажу.
— Спасибо.
Они помолчали.
— Я схожу, — сказал Глеб, — Потом. Когда Лерка выйдет. Вместе сходим.
— Конечно.
Дверь палаты открылась. Вышла медсестра.
— Проснулась. Спрашивает вас.
Глеб встал. Вошел в палату.
Лерка лежала на кровати, под капельницей. Худая, бледная, с темными кругами под глазами. Но глаза были уже не пустые. Живые.
— Привет, — сказала она.
— Привет.
Он сел на стул рядом с кроватью. Она протянула руку — тонкую, с катетером в вене. Он взял ее. Осторожно.
— Ты вернулся, — сказала она.
— Я вернулся.
— А я думала, ты умер. Как мама.
— Нет. Я живой.
— Я тоже чуть не умерла, — она отвернулась к окну, — Уже хотела. Думала — зачем так жить? Может, лучше не просыпаться утром?
Глеб сжал ее руку.
— Теперь все по-другому будет.
— Я знаю. Ты здесь.
Они помолчали. За окном крикнула какая-то птица.
— Знаешь, что самое страшное? — спросила Лерка.
— Что?
— Что он говорил, будто любит меня. Сначала. А потом… когда я уже была на цепи… он сказал, что мама умерла из-за меня. Что это я ей сердце разбила — когда вышла за него. Что это я ее убила.
— Неправда.
— Я знаю. Но верила. Целых четыре месяца верила.
Глеб молчал. Внутри что-то клокотало. Но он сдержался.
— Он больше никогда к тебе не приблизится.
— А вдруг…
— Нет. Я обещаю.
Она посмотрела на него. Долго. Потом кивнула:
— Хорошо.
Эпилог
Прошло полтора месяца.
Дело Игоря Шахова набрало обороты. После той флешки и показаний Семена следствие потянуло за ниточки, и выяснилось такое, чего даже Глеб не ожидал. Связи в администрации, контрабанда, отмывание денег. Несколько чиновников уже подали в отставку. Дело передали в Москву.
Глеба вызывали на допросы еще трижды. Он приезжал, давал показания, уезжал обратно. Следователь, немолодой усталый мужик с погонами майора, относился к нему с уважением. Видимо, знал про его послужной список.
Дом удалось отсудить. Сделку признали недействительной — помог адвокат, которого нашел тот самый полковник из прокуратуры. Хороший мужик, въедливый, дотошный. И бесплатно — сказал, что такие дела нужно делать из принципа.
Дом, правда, пришлось перестраивать. Глеб нанял бригаду, и за месяц они снесли второй этаж, убрали всю эту пафосную мишуру, позолоту, мрамор. Оставили только первый этаж и веранду. Почти как было раньше.
Бассейн засыпали. На его месте Глеб посадил две яблони и вишню. Сказал — к весне зацветут.
Лерка выписалась из больницы через три недели. Еще две недели жила у тети Веры — в новом старом доме пока было холодно, не успели наладить отопление. Глеб жил там же — в маленькой гостевой комнате, на раскладушке.
Лерка почти не говорила о том, что было. Иногда по ночам кричала во сне. Глеб просыпался, заходил к ней, садился рядом, держал за руку. Она успокаивалась, засыпала снова. Под утро он уходил к себе.
Они не говорили об этом. Так было легче.
В середине декабря выпал снег. Настоящий, пушистый, не такой, как мокрый ноябрьский дождь. Глеб проснулся, выглянул в окно и увидел, что весь двор белый. И яблони, и вишня, и даже забор — все в снегу.
Лерка тоже проснулась. Вышла на кухню, кутаясь в старый мамин платок.
— Снег, — сказала она.
— Снег.
— Помнишь, как мы в детстве снеговика лепили? Во дворе, у калитки?
— Помню. Ты еще морковку для носа стащила у мамы.
— А ты шапку свою на снеговика надел. И простудился потом.
Они засмеялись. Впервые за долгое время.
Днем они пошли на кладбище. Вдвоем. Глеб купил цветы — белые хризантемы, мама такие любила. Снег скрипел под ногами. Могила была убрана — тетя Вера смотрела. Два холмика рядом. Отец и мать.
Лерка положила цветы. Постояла молча. Потом сказала:
— Прости меня, мам.
Глеб взял ее за руку.
— Она простила. Она всегда всех прощала.
Они постояли еще немного. Ветер качал голые ветки берез. Где-то далеко лаяла собака.
— Пойдем, — сказал Глеб, — Холодно.
— Пойдем.
Они пошли обратно по заснеженной тропинке. У выхода с кладбища Лерка вдруг остановилась.
— Глеб.
— Что?
— Спасибо тебе.
— За что?
— За то, что вернулся. За то, что нашел меня. За то, что… ну, ты понял.
Она отвернулась, пряча лицо. Плечи дрогнули. Глеб обнял ее, прижал к себе.
— Все хорошо, Лер. Все хорошо.
— Ага, — сказала она тихо, — Хорошо.
Над кладбищем кружили вороны. Снег искрился на солнце. Жизнь продолжалась.
Им еще многое предстояло сделать. Ремонт в доме, Леркины документы, суды, показания. И, наверное, долгие месяцы тяжелых воспоминаний. Но это было уже другое. Это было будущее. А прошлое осталось там, в ноябрьской грязи, вместе с ржавой цепью и электронным ошейником.
Вечером они сидели на кухне у тети Веры, пили чай с малиновым вареньем. Тетя Вера суетилась у плиты, что-то готовила. По радио передавали прогноз погоды — обещали еще снега.
Глеб смотрел на Лерку. Она сидела, подобрав ноги на стул, закутавшись в платок, и грела руки о кружку. На щеках появился легкий румянец. В глазах — живой блеск. И ямочки на щеках, когда она улыбалась.
Так было раньше. До войны. До этого дома. До всего.
И он вдруг подумал — а ведь получилось. Он дошел. Дополз. Догрыз эту землю зубами. Ради этого момента. Ради этого вечера, чая с вареньем, снега за окном и Леркиной улыбки.
Ради этого стоило жить.
Он поднял кружку.
— За новый год, — сказал он.
— За новый, — эхом отозвалась Лерка.
— За то, чтобы все было хорошо, — добавила тетя Вера, садясь за стол с тарелкой пирожков.
И они выпили чай. Обычный черный чай с бергамотом. Самый вкусный чай в его жизни
