Я повернулся.
Ключ впился в ладонь. За спиной стояла Марина. Жена. Лёгкое платье, сумка на плече, телефон в руке. Она улыбалась. Обычно так улыбалась, когда злилась, но не хотела этого показывать.
— Вы чего тут расселись? — спросила она. — Лиля, ты пила воду?
— Мама? — Лиля повернула голову на голос.
— Я. Пойдём домой, жара.
Мальчика уже не было. Я даже не заметил, куда он делся. Только куст у забора качнулся. Я сунул ключ обратно в карман.
— Кто это был? — Марина кивнула в сторону деревьев.
— Никто. Попрошайка.
— Ты странный.
— Жарко.
Она взяла Лилю за руку. Лиля пошла за ней, чуть спотыкаясь. Трость осталась у меня. Я отдал. Марина посмотрела на меня, но ничего не сказала.
Домой ехали молча. Григорий, мой водитель, поглядывал в зеркало. Он у меня лет десять. Морщины, седой ёжик, руки в шрамах. Раньше он по тайге ходил, потом в город перебрался. Я ему доверял больше, чем половине своих директоров.
— Виктор Андреевич, — тихо сказал он, когда Марина с Лилей вышли у подъезда. — Что-то случилось?
— Позже, Гриш.
Дома я не мог найти себе места. Марина пошла на кухню, гремела кастрюлями. Лиля в своей комнате слушала сказку. Я стоял в коридоре и смотрел на дверь кухни. Обычная дверь. Белая, с царапиной внизу. Лиля ещё маленькая была, каталкой поцарапала.
Марина вышла с чашкой.
— Лиля, иди пить витамины.
Я подошёл.
— Я сам дам.
— Зачем? — Она нахмурилась. — Она привыкла, что я даю.
— Дай сюда.
— Виктор.
— Дай, я сказал.
Она отдала чашку. Пальцы у неё были сухие, тёплые. Я понюхал. Пахло клубникой. Я сделал глоток. Сладко. Потом во рту осталась горечь. Неприятная, как от старой таблетки.
— Что это?
— Витамины. Врач прописал.
— Какой врач?
— Тот, который её смотрел в мае. Ну, Морозов, ты чего? — Она забрала чашку. — Ты меня допрашиваешь?
— Я завтра позвоню врачу.
— Звони.
Она ушла. Я остался в коридоре. В квартире гудел кондиционер. Где-то на кухне капала вода. Я пошёл в гараж. Вызвал Григория.
Он приехал через двадцать минут. Мы сидели в машине, не включая свет. Я рассказал про мальчика. Про слова. Про чашку.
Григорий долго молчал. Потом достал из бардачка старую зажигалку, покрутил в пальцах.
— Виктор Андреевич, я тебе одну вещь скажу. Только ты не перебивай.
— Говори.
— У меня в тайге была встреча с медведем. Молодой ещё был, дурной. Пошёл один, без ружья толком. А он из малинника поднялся. Метрах в десяти. Я думал, всё. Но у меня лайка была, Белка. Она его отвлекала, лаяла, за пятку хватала. Я отходил, она за мной. Потом он отстал. Вот и всё.
— И что?
— А то, что выживание в лесу — это не про силу. И не про деньги. Это про то, кому рядом доверяешь. Преданность животных иногда такое показывает, что человеку стыдно становится. Это реальная история из жизни, я её никому особо не рассказывал. Но когда ты сказал про еду, я вспомнил.
— При чём тут медведь?
— Ни при чём. Просто если кто-то в доме травит ребёнка, он хуже зверя. Зверь ест, потому что голодный. А тут — умом.
Я смотрел на приборную панель. Красная лампочка мигала.
— Ты знаешь травы?
— Знаю. Отец у меня в деревне был, он по травам шарил. Есть такие, что зрение садят. Не сразу. Сначала как туман. Потом пятна. Потом хуже. Врачи на болезнь списывают. Если понемногу, никто не поймёт.
— Кто может достать?
— Да кто угодно. Сейчас интернет. Только это не трава даже. Это дрянь химическая. Если в еду капать, вкус перебивают.
Я закрыл глаза. Шесть месяцев. Врачи. Анализы. Лиля, которая спрашивает, ночь ли на улице.
— Что мне делать?
— Не спугнуть. Смотреть. И не есть то, что она даёт. Ни ты, ни дочь.
— Она моя жена.
Григорий посмотрел на меня. В темноте не было видно глаз, только силуэт.
— Я знаю, Виктор Андреевич. Поэтому и говорю — не спугнуть.
Я вернулся домой. Марина спала. Или делала вид. Я прошёл на кухню. Открыл шкафчик, где стояли специи. За банкой с солью была маленькая тёмная бутылочка. Без этикетки. Я взял её. Открыл. Запах был резкий, химический. Я закрыл. Положил на место. Взял телефон, сфотографировал. Потом поставил камеру. Маленькую, в углу, над холодильником. Она давно валялась в ящике, для дачи покупал.
Ночь тянулась долго. Я лежал в кабинете на диване. В три часа услышал шаги. Босые, тихие. Марина. Я открыл приложение на телефоне. Она вошла на кухню. Включила свет над плитой. Достала из шкафчика ту самую бутылочку. Налила в чашку. Размешала. Потом пошла в комнату Лили.
Я встал. Ноги были ватные. Я шёл по коридору и слышал, как скрипит паркет. Дверь в комнату Лили была приоткрыта. Горел ночник. Марина сидела на краю кровати.
— Лиля, солнышко. Попей.
Лиля сонно приподнялась. Я стоял в дверях. Марина обернулась. Чашка дрогнула.
— Виктор?
— Что это?
— Она не пила вечером. Ты забрал.
— Что это, я спрашиваю.
Марина смотрела на меня. Впервые за двадцать лет я не понимал, кто передо мной. Жена. Мать. Женщина, которая гладила мои рубашки. Или кто-то другой.
— Дай чашку.
— Виктор, ты пугаешь Лилю.
Лиля села на кровати. Глаза у неё были открыты, но она смотрела в стену.
— Папа?
— Всё хорошо, родная. Спи.
Я шагнул в комнату. Марина встала. Чашка в её руке чуть наклонилась. Капля упала на пол. Тёмная.
— Не подходи, — сказала она.
Я остановился. В коридоре за моей спиной что-то щёлкнуло. Григорий? Я не звал его. Но он был там. Я чувствовал.
Я стоял в дверях. Чашка в её руке дрожала. Лиля смотрела в стену.
— Марина, поставь чашку.
— Ты не понимаешь.
— Поставь.
Она сделала шаг назад. Нога попала на край ковра. Она покачнулась. Я шагнул и перехватил её руку. Чашка упала. Не разбилась. Пластиковая. Тёмная жидкость растеклась по ковру. Запах ударил в нос. Химия. Как в гараже, когда краску разбавляют.
Лиля заплакала. Тихо, в подушку.
— Гриша, — позвал я.
Он появился в коридоре. Не спрашивал. Просто встал у выхода. Марина посмотрела на него, потом на меня.
— Вы что, сговорились?
— Марина, что это?
— Лекарство.
— Какое?
— Ей должны были сделать операцию. В Германии. Но ты бы не дал. Ты никогда не даёшь. Ты всё решаешь сам.
— При чём тут операция? Что в чашке?
— Капли. Мне дал их один человек. Он сказал, что это подготовка. Что нужно капать три месяца. Потом зрение вернётся.
— Кто?
— Неважно.
— Кто, я спрашиваю.
— Твой брат.
Я замер. Брат. У меня не было брата. Был двоюродный, Костя. Мы не общались лет пять. После того, как он проиграл мне склад. Долг, суд, всё как у людей. Он уехал. Говорили, в Питер.
— Костя?
— Он сказал, что нашёл врача. Что если не помочь, Лиля ослепнет совсем.
— И ты верила?
— А что мне оставалось? Ты возил её по врачам. Они разводили руками. Я не спала ночами. Я гуглила. Я искала. Он позвонил сам. Сказал, что хочет помочь. Что ты не поверишь, потому что вы враги. Но ребёнок не виноват.
— Ты давала ей это шесть месяцев?
— Пять. Последние пять.
Я посмотрел на Лилю. Она сидела, обняв колени. Маленькая. В пижаме с зайцами.
— Лиля, ты пила эти капли?
Она кивнула.
— Мама сказала, что это от глаз. Чтобы лучше видеть.
Я взял чашку. Осколков не было, но жидкость осталась. Я накрыл её полотенцем.
— Гриша, вызови врача. Нашего. Игоря Борисовича. Пусть приедет сюда. И скажи, чтобы взял анализ.
— Виктор Андреевич, может, в клинику?
— Нет. Сначала сюда. Потом решим.
Марина села на пол. Прямо там, у кровати. Платье задралось. Она не поправляла. Смотрела в стену.
— Я хотела как лучше.
— Лучше? Ты видела, что ей хуже. Ты видела, что она перестаёт видеть. И продолжала.
— Он сказал, что так надо. Что сначала будет хуже, потом лучше.
— И ты не проверила?
— Я звонила ему. Каждый раз. Он говорил — терпи.
Я вышел из комнаты. Взял телефон. Набрал Костю. Гудки. Длинные. Потом сброс. Ещё раз. Сброс. Я написал: «Перезвони. Срочно». Поставил телефон на стол.
Григорий уже говорил по своему. Тихо, но я слышал: «Игорь Борисович, это Гриша. Да, ночь. Да, срочно. Ребёнок. Да, дома. Ждём».
Я вернулся в комнату. Марина всё сидела. Лиля не спала. Смотрела на меня. Глаза были мутные, как будто в них дым.
— Папа, я не хочу больше пить.
— Не будешь. Никогда.
— А мама?
Я посмотрел на Марину. Она подняла голову. В глазах слёзы. Но мне было всё равно. Честно. В тот момент — всё равно.
— Мама сейчас поедет с Гришей.
— Куда?
— В другое место. Пока врач не скажет.
Марина встала.
— Ты меня выгоняешь?
— Я тебя не выгоняю. Я тебя убираю от ребёнка.
— Виктор, я мать.
— Ты мать. Но ты делала это. Пять месяцев.
— Я думала, это лекарство.
— Ты думала. А она теряла зрение.
Григорий вошёл.
— Виктор Андреевич, машина готова.
Марина посмотрела на него. Потом на меня. Потом на Лилю.
— Лиля, скажи папе, что я не хотела.
Лиля отвернулась. К стене. Маленькая рука сжала одеяло.
Я взял Марину за локоть. Не сильно. Но твёрдо.
— Пойдём.
Она шла. В коридоре обернулась.
— Ты пожалеешь.
— Уже.
Григорий вывел её. Дверь закрылась. Я остался с Лилей. В комнате пахло химией. Я открыл окно. Ночной воздух был тёплый, но свежий. Лиля села.
— Папа, а кто такой Костя?
— Дядя. Двоюродный.
— Он плохой?
— Не знаю. Разберёмся.
Я сел на пол рядом с кроватью. Спина затекла. Я не чувствовал.
Через сорок минут приехал Игорь Борисович. Пожилой, в очках, с чемоданчиком. Он осмотрел Лилю. Взял кровь из пальца. Посмотрел чашку. Понюхал. Поморщился.
— Виктор, где вы это взяли?
— Жена давала.
— Это не витамины. Это атропин в смеси с чем-то. Точно не скажу без лаборатории. Но для ребёнка — отрава. Если бы ещё месяц, могли быть необратимые изменения. Сейчас — шанс есть.
— Что делать?
— Промывание. Капельницы. И в клинику. Я договорюсь. Завтра с утра.
— Сейчас.
— Сейчас тоже можно. Но лучше утром. Ей нужен сон.
— Она спит?
— Уже да. Я дал лёгкое.
Я посмотрел на Лилю. Она спала. Дышала ровно. Я взял её руку. Маленькая, тёплая.
Игорь Борисович ушёл. Григорий вернулся.
— Марина у сестры. Я довёз. Сказал, чтобы не выходила.
— Телефон у неё?
— Забрал. Вот.
Он протянул мне её телефон. Я включил. Пароль я знал. Дата свадьбы. Открыл сообщения. Костя. Последнее: «Продолжай. Ещё месяц. Потом она перестанет видеть, и всё будет как надо».
Я закрыл телефон. Руки тряслись. Не от страха. От злости.
— Гриша.
— Да.
— Найди Костю. Мне неважно как. Но найди.
— Понял.
Он ушёл. Я остался сидеть на полу. В окно светила луна. Где-то во дворе лаяла собака. Я смотрел на дочь и думал, что самое страшное — не встреча с медведем в лесу. Самое страшное — когда зверь живёт с тобой в одной квартире и улыбается за завтраком.
Телефон в руке завибрировал. Незнакомый номер. Сообщение: «Вы сделали правильно. Но Костя не главный. Проверьте, кто прописал Лиле капли в мае».
Я перечитал. Потом посмотрел в окно. Под фонарём, у детской площадки, стоял мальчик. Тот самый. Он смотрел вверх, на наши окна. Я моргнул. Мальчика не стало.
Я встал. Ноги были ватные. Взял ключи. Григорий уже уехал. Я накинул куртку, проверил, спит ли Лиля. Она спала. Я вышел в подъезд. Лестница была тёмная. Где-то на первом этаже хлопнула дверь. Я пошёл вниз.
