Следующий приезд
Светка уехала в воскресенье вечером. Обняла мать у калитки, пообещала приехать через месяц. Нина кивала, а сама не верила — мало ли что человек скажет, когда уезжает. Мало ли какие обещания на дороге валяются.
Но через месяц, в субботу, у дома снова стояла та же тёмно-синяя машина.
Светка вышла — на этот раз в джинсах, кедах, простой куртке. Волосы собраны в хвост. Без пальто, без каблуков. Будто и не было того городского глянца.
— Я обратно, — сказала она и улыбнулась.
Нина ничего не сказала. Только взяла её сумку и понесла в дом. А на кухне уже стоял горячий борщ — с вечера варила, на косточке, как Светка любила. Лук мелко резала, а не крупно, как для себя. И хлеб свежий купила у Зойки с окраины, та пекла по субботам.
Светка ела, и Нина сидела напротив, и смотрела.
— Ну что, — сказала Светка, отодвигая тарелку, — расскажи, как тут у вас.
— Да как. Корова сдохла у Михалыча. Третьей нету. Он теперь ходит, как потерянный. А у нас на ферме Надька Козлова опять запила, её уже второй раз увольняли, и второй раз бригадир берёт обратно, потому что некому.
— А Рекса как?
Рекс — это был пёс. Дворовый, рыжий, с одним ухом надорванным. Нина подобрала его щенком лет шесть назад. Он спал на крыльце, охранял двор, и считал Нину центром вселенной.
— Рекс здоров. Сидит, дурачок, под крыльцом. Вечно на солнышке греется.
Светка вышла на крыльцо. Рекс поднял голову, посмотрел — и рванул к ней. Завилял хвостом так, что весь зад вилял. Скулел, ластился, прыгал.
— Ну здравравствуй, здоровяк, — сказала Светка, и присела, и гладила его, и он тыкался ей в ладони мокрым носом.
Нина стояла в дверях и смотрела на них. И что-то тёплое шевельнулось в груди — слабо, осторожно, как мышка под снегом.
По грибы
Светка приехала в третий раз — в сентябре. Уже не на выходные, а на неделю. Сказала, взяла отпуск.
— В отпуск? — переспросила Нина. — Ты же говорила, у тебя работа.
— У меня заместитель есть. Я его сама выучила. Справится.
Нина хмыкнула. Не поверила, но промолчала.
Утром в четверг Светка встала рано, раньше матери. Нина вышла из спальни — а дочь уже на кухне, чайник кипит, на столе хлеб, масло, яйцо варёное.
— Ты чего? — спросила Нина.
— По грибы пойдём.
— С ума сошла? Я на ферму должна.
— Я бригадиру позвонила. Сказала, что ты сегодня после обеда придёшь. Она разрешила.
Нина открыла рот, закрыла. Села за стол. Посмотрела на дочь, на чайник, на хлеб. Точно так же когда-то давно, маленькая Светка, вставала раньше всех и собирала грибы в корзинку — ведро из-под краски, старое, ржавое, с ручкой из проволоки.
— Ладно, — сказала Нина.
Лес был за полем, в трёх километрах от деревни. Идти надо было через луг, потом по тропинке через старый овраг, и дальше — сосновый бор, а за бортом берёзовая роща, где грибы росли как сумасшедшие.
Шли молча. Нина впереди, Светка за ней. Рекс бежал рядом — то забежит вперёд, то отстанет, то нырнет в кусты, выскочит обратно с репейником в шерсти.
Тропинка была узкая, заросшая. Нина шла и чувствовала, как под ногами пружинит земля — мокрая, осенняя, пахнущая грибами и палой листвой. Светка дышала за спиной — ровно, спокойно. Не то что в детстве: тогда она вечно неслась впереди, орала, пугала всё живое в радиусе километра.
В березняке разошлись. Нина пошла вправо, Светка — влево. Рекс остался с Ниной, тыкался носом в мох, фыркал.
Грибов было много. Подберёзовики, белые, подосиновики. Нина набрала полное ведро, поставила у берёзы, разогнула спину. Крякнула. Спина болела — давно уже, после фермы. Каждый год хуже.
— Мам! — крикнула Светка откуда-то слева. — Мам, иди сюда!
Нина пошла на голос. Шла осторожно, поглядывая под ноги — корни, ямы. Вышла на небольшую поляну — и остановилась.
Светка стояла у поваленного дерева. Лицо белое. Рядом, метрах в десяти, стоял медведь.
Та самая история
Нина потом рассказывала это всем по-разному. То так, то сяк, то добавляла, то убирала. Но суть была одна.
Медведь был большой. Бурый, осенний, в жире. Стоял на четырёх лапах и смотрел на них. Не рычал. Не бросался. Просто стоял и смотрел. Маленькие тёмные глаза — внимательные, спокойные.
Нина замерла. Сердце ухнуло куда-то вниз, в живот, в пятки. Руки стали холодные.
— Не двигайся, — сказала она дочери тихо-тихо, почти шёпотом. — Не беги. Только не беги.
Они стояли. Медведь стоял. Тишина была такая, что Нина слышала, как у самой в ушах стучит кровь.
А потом Рекс выскочил из-за берёзы.
Рыжий, мелкий, с одним ухом. Дворняга дворнягой. Он увидел медведя — и остановился. На секунду. А потом зарычал.
Тихо, сцепив зубы. Грозно, как никогда. шерсть на загривке встала дыбом. Он встал между ними и медведем — маленький, рыжий, нелепый — и рычал.
Нина хотела крикнуть: «Рекс, нет!» — но голоса не было.
Медведь посмотрел на собаку. Повернул голову. Понюхал воздух. И — пошёл. Не побежал, нет. Медленно, вразвалку, ушёл в чащу. Ветки хрустели, потом затихло.
Рекс ещё секунду рычал в пустоту. Потом обернулся к Нине, вильнул хвостом — буднично, словно ничего не было — и ткнулся носом ей в ладонь.
Нина присела прямо на землю. Села и сидела. Ноги не держали.
— Мам, — Светка подошла, села рядом, обняла. — Мам, всё. Всё хорошо.
— Рекс, — сказала Нина. И голос дрожал. — Рекс, ты…
Она обняла пса. Тот лизнул ей лицо. Шершавый, тёплый язык. Пах он псиной, землёй, мокрой шерстью.
Светка сидела рядом и молчала. Только рука её — на мамином плече — лежала крепко.
Потом Нина встала, отряхнулась. Ведро с грибами стояло целое, ничего не рассыпалось.
— Пошли, — сказала она. — Домой.
Вечер
Дома Нина заварила чай. Села за стол. Рекс улёгся под кухонным столом, положил морду на лапы. Светка чистила грибы — быстро, ловко, как в детстве. Носом шмыгала. Грибы были чистые, крепкие, один к одному.
— Мам, — сказала Светка, не поднимая головы, — ты злишься, что я бригадира позвонила?
— Нет.
— Правда?
— Правда. Я… — Нина запнулась. Помолчала. Чай остывал в кружке. — Я рада, что ты позвонила. Я бы сама не догадалась. Я бы на ферму пошла, как всегда. А ты… ты иначе думаешь.
Светка подняла голову. Посмотрела на мать.
— Это не я, — сказала она. — Это ты меня такой вырастила. Упрямой.
Нина фыркнула. Отпила остывший чай.
— Упрямой — это мягко сказано.
— Ну да, — Светка засмеялась. — Ты же помнишь, как я в третьем классе учительнице сказала, что двойку не засчитала?
— Помню. Мне потом к ней на ковёр идти пришлось. Она сидела, бедная, и плакала. «Нина Ивановна, у вашей дочери характер, как у…» — ну, она не договорила, но я поняла.
Они засмеялись. Вместе. Рекс под столом поднял голову, постучал хвостом по полу.
Нина смотрела на дочь и думала. Думала про лес, про медведя, про Рекса — маленького, рыжего, с одним ухом, который встал перед зверем и не дрогнул. Вот так и Светка. Вот так и она сама — всю жизнь стояла и не дрожала.
Это была реальная история из жизни, какую не в каждом кино увидишь. Собака, которая не знает страха, потому что любит. Дочь, которая уехала назло — и вернулась от любви. Мать, которая держала — и отпустила.
Нина ничего этого вслух не сказала. Только посмотрела на Рекса, на дочь, на остывший чай. И подумала: а ведь преданность животных — штука, которую не объяснишь. Не в книгах про неё, а прямо вот, на кухне, под столом, мордой на лапах.
Светка мыла грибы в миске. Вода потемнела, пахло лесом.
— Мам, а ты бы побоялась? Если бы Рекса не было?
Нина подумала.
— Не знаю. Наверное, да. Но он был. Значит, нечего и гадать.
Светка кивнула. И больше не спрашивала.
За окном темнело. Осенний вечер подкрался тихо — как тот медведь в лесу. Только медведь ушёл, а вечер остался. И они остались — мать, дочь, пёс. И остывающий чай. И грибы в миске. И тишина, в которой всё уже было сказано.
Зимние поездки
После той осени Светка стала приезжать чаще.
Не каждый месяц, но раз в два — точно. То на выходные, то на три-четыре дня. Иногда звонила заранее, иногда появлялась без предупреждения — Нина возвращалась с фермы, а у калитки уже стоит тёмно-синяя машина, припорошенная снегом или грязью, смотря по сезону.
Зимой дороги были плохие. Светка ездила осторожно, но всё равно — однажды застряла в сугробе на повороте к деревне. Вызывала трактор. Михалыч приехал, вытащил, потом полвечера сидел на кухне, пил чай и рассказывал, как он в молодости на КамАЗе гонял по зимникам на севере. Светка слушала, кивала, смеялась. Михалыч уходить не хотел — было видно, что ему в охотку посидеть с молодой, красивой женщиной, пусть и не про то речь.
Нина мыла посуду и поглядывала в их сторону. Не ревновала — нет. Просто смотрела. И думала: вот Светка умеет. С любым человеком разговор заведёт, любого разговорит. А Нина — нет. Нина с людьми тяжело. Всю жизнь с коровами легче было, чем с людьми.
В январе Светка привезла стиральную машину.
Прямо в дом. Нанимала мужика с «Газелью» из райцентра — везли от трассы, потому что на ту дорогу «Газель» не шла, перегружали у поворота. Нина стояла на крыльце, смотрела, как двое мужиков заносят в сенцы белую коробку, и молчала. Лицо у неё было такое, что Светка не выдержала:
— Мам, ну что?
— Зачем?
— Затем, что ты стираешь руками. У тебя пальцы и так скрючены. Врачи что говорят?
— Какие врачи.
— Вот именно. Ты когда последний раз у врача была?
Нина не ответила. Пошла на кухню. Села. Смотрела в окно. Мужики возились в сенцах, гудели, матерились потихоньку.
— Я не просила, — сказала Нина, когда Светка вошла.
— Я знаю.
Молчание.
— Спасибо, — сказала Нина. Тихо. Еле слышно.
Светка кивнула. И больше не возвращалась к этому.
Рекс и мороз
Февраль был злой. Морозы под тридцать пять, ветер с поля, метели по три дня. Нина топила печку утром и вечером, дрова кончались быстро — она колола сама, топор у неё был старый, тяжёлый, с расшатанной ручкой. Светка приехала на выходные, увидела поленницу — вцепилась:
— Мам! Ты сама колешь?!
— А кто за меня будет?
— Я найму. Здесь же есть мужики. Тот же Михалыч.
— Михалыч — пьяница.
— Не пьяница, а выпивающий. Разница.
Нина хмыкнула. Но на следующее утро Светка уехала в райцентр и вернулась с мужиком — молодым, тихим, из тех, кто после армии остался в деревне. Он наколол дров на две недели за полторы тысячи рублей. Светка расплатилась. Нина смотрела, стояла у окна, губы сжала.
— Я могу сама заплатить, — сказала она потом.
— Можешь. Но я уже заплатила.
И всё.
Рекс зимой жил в сенцах. Нина постелила ему старую фуфайку и одеяло, но он всё равно лез на крыльцо, скрёб лапой дверь, скулил. Нина ругалась, открывала — он забегал, ложился у печки и лежал, не шевелясь. Смотрел на неё. На часы. На дверь.
— Зачем ты его пустила? — спросила Светка. — Он же дворовый пёс.
— А мне что, бросить его на мороз?
— Нет, но… — Светка не договорила. Покачала головой.
Рекс лежал у печки, сопел, и не понимал, из-за чего спор.
Телефонный разговор
В марте Светка позвонила. Не в субботу, как обычно, а в среду, поздно вечером. Нина уже легла — лежала в темноте, слушала, как кот на крыше ходит (чужой кот, рыжий, наглый, который воровал у Рекса еду).
— Мам, ты спишь?
— Нет.
— Мне надо тебе сказать. Только не перебивай.
Нина села на кровати. Сердце стукнуло — привычно, по-матерински, как всегда, когда дочь начинала разговор с таких слов.
— У меня есть мужчина.
Пауза. Нина молчала.
— Мам?
— Слышу. Какой мужчина.
— Его зовут Григорий. Ему тридцать восемь. Он работает в строительной компании. Проектировщик.
— Откуда он?
— Из Воронежа. Но сейчас живёт здесь, в моём городе. Переехал по работе.
— Давно?
— Полгода.
— И только сейчас говоришь.
— Я не была уверена. А теперь — уверена.
Нина легла обратно. Потолок был тёмный. В углу, на шкафу, мигал зелёный огонёк зарядки старого телефона — того самого, по которому Светка когда-то звонила из общежития.
— И что ты хочешь от меня услышать? — спросила Нина.
— Ничего. Просто чтобы ты знала. Я привезу его летом. Если ты не против.
— А если я против?
Светка помолчала. Потом — тихо:
— Тогда я приеду одна.
Нина закрыла глаза. Думала, что скажет что-нибудь резкое — про городских, про чужих, про то, что опять дочь куда-то уходит от неё. Но вместо этого:
— Ладно. Привози.
— Правда?
— Правда. Спи давай.
Она положила трубку. Лежала в темноте. Рекс в сенцах стукнул хвостом — услышал, что хозяйка не спит, заворочался.
— Лежи, — сказала Нина. — Лежи, дурак.
И сама не знала — ему или себе.
Весна
Апрель. Снег сошёл за неделю — ручьи, грязь, воробьи ошалелые. Нина ходила по двору, смотрела на грядки — что осталось, что перезимовало, что подсыпать, что вскопать. Рекс бегал по лужам, пачкал лапы, лаял на ворон.
Светка приехала на Пасху. Привезла кулич — магазинный, в плёнке, и крашеные яйца. Нина посмотрела на кулич, ничего не сказала. Испекла свой — с изюмом, на дрожжах, как бабушка учила. Светка ела оба — и свой, магазинный, и мамин. Мамин — больше.
— Григорий когда приедет? — спросила Нина, не поднимая глаз. Разрезала яйво — красное, с мраморной крошкой от луковой шелухи.
— В июне. Если ты не передумаешь.
— Я не передумаю.
И отрезала себе ещё кусок кулича. И светило солнце через окно — яркое, весеннее, низкое. И куры на улице орали, как ненормальные, потому что Рекс забрался к ним в загон и выгнал всех на улицу. И Светка побежала загонять, и Нина — за ней, и они гоняли кур по двору, и Рекс гонял вместе с ними, и все орали, и было в этом столько шуму и нелепости, что Нина вдруг остановилась, согнулась пополам — и засмеялась. По-настоящему. Громко. Так, что слёзы выступили.
— Мам, ты чего? — Светка стояла с курицей под мышкой, мокрые сапоги, грязь на щеке.
— Ничего, — сказала Нина. Выпрямилась. Вытерла лицо рукой. — Ничего, доченька. Пойдём чай пить.
И они пошли.
