«Ты серьёзно?»
Вера стояла посреди гостиной, сжимая в руке этот проклятый лист. Бумага уже слегка помялась — она не заметила, как сжала пальцы. Саша смотрел на неё снизу вверх, с дивана, и на лице у него было выражение человека, которому только что сообщили, что завтра, оказывается, понедельник, а не пятница. Ну то есть — лёгкое такое недоумение. Мол, чего ты, собственно, разоралась?
— Саш, ты вообще понимаешь, что произошло? — Вера старалась говорить тише, потому что из детской доносилось сопение Мирошки — тот как раз заворочался после дневного сна. — Ты втайне от меня сделал тест. Ты. Мой муж. Проверил, мой ли ребёнок от тебя. Ты понимаешь, что это значит?
— Ну, вообще-то, он и мой тоже. — Саша потянулся к пульту, лежавшему на журнальном столике, но Вера перехватила его взгляд и он отдёрнул руку. — Вер, ну чего ты? Я же не для того, чтобы тебя в чём-то обвинить. Наоборот. Убедился, что всё хорошо, и успокоился.
— Успокоился? — Вера почувствовала, как где-то в горле начинает закипать что-то горячее. — А до этого ты, значит, не был спокоен? Восемь месяцев ты смотрел на сына и… что? Сомневался?
— Да не сомневался я! — Саша наконец встал с дивана. Он был в домашних шортах и растянутой футболке, на щеке отпечаталась подушка — видимо, задремал, пока она искала зарядку. — Это мама. Она как-то раз сказала, что у Мирона глаза не мои. И ещё что-то про форму носа. Ну я и подумал: а вдруг? Вдруг в роддоме перепутали? Или ещё что. Сейчас же всякое бывает. Я не про тебя, Вер. Ты-то тут при чём?
— При том, что ты меня даже не спросил! Ты просто взял — и пошёл сдавать анализ. За моей спиной. За спиной нашего сына. Это же… это же как вообще?
Саша вздохнул и потёр лицо ладонями. Потом посмотрел на Веру долгим взглядом, и в этом взгляде было что-то такое, от чего ей стало ещё хуже. Не вина. Не раскаяние. А что-то вроде лёгкого раздражения. Усталость. Как будто она преувеличивает.
— Вер, ну чего ты, правда? Ну сделал и сделал. Результат-то положительный. Всё же хорошо. Я же не от тебя что-то скрываю. Просто не сказал, чтобы ты не нервничала. Вот и всё.
— Чтобы я не нервничала? — Вера невольно хмыкнула. — А то, что я сейчас нашла эту бумажку в ящике, где ты её, видимо, просто забыл, это как? Ты бы мне вообще сказал? Или так и хранил бы до пенсии?
Саша пожал плечами. Он уже снова сел на диван, взял пульт и включил телевизор — не громко, просто чтобы фон был. Вера смотрела на него и не узнавала. Перед ней сидел не тот Саша, за которого она выходила замуж. Тот Саша готовил ей ужины, когда она возвращалась с работы, тот Саша вставал ночью к сыну, тот Саша говорил, что они — команда. А этот… этот просто сидел и щёлкал каналы.
— Выключи, — сказала Вера.
Саша не услышал или сделал вид, что не услышал. Тогда она подошла, выдернула пульт из его руки и нажала на кнопку. Экран погас. В комнате стало тихо-тихо. Только из детской доносилось лёгкое шуршание — Мирошка ворочался в кроватке.
— Твоя мама, — медленно проговорила Вера. — Это она тебя надоумила?
Саша молчал. Смотрел в сторону окна, где за тюлем серый сентябрьский день давил на стекло.
— Саша.
— Ну а кто ещё? — наконец сказал он. — Я же говорю. Она сказала — Мирон на меня не похож. Я сначала не придал значения. А потом она несколько раз повторила. Ну я и задумался. Ну и… сходил.
— Сходил. Тайком. За моей спиной. Ты понимаешь, что ты сейчас сказал?
— Вер, ну хватит. — Он впервые посмотрел ей в глаза, и в его голосе появилась нотка раздражения. — Ты прямо как будто я преступление совершил. Я проверил. Всё в порядке. Мирон — мой сын. Я — его отец. Что не так?
Вера открыла рот. Закрыла. Открыла снова. Слова не шли. Внутри всё кипело, но не было ни одного подходящего выражения, чтобы описать то, что она чувствовала. Это была не просто обида. Это было как будто… как будто у неё под ногами вдруг просел пол. Она стояла в своей квартире, рядом с мужем, в двух шагах от детской, где спал их сын. Всё было как всегда. И в то же время — совсем не так.
— Значит, вот так, да? — сказала она наконец, и голос её предательски дрогнул. — Ты просто… ты просто взял и сделал это. А теперь говоришь, что я зря нервничаю.
— Ну а что я должен сказать? Что я виноват? В чём? В том, что хотел убедиться?
— Ты хоть понимаешь, как это выглядит? Ты хоть на секунду задумался, что я почувствую, когда найду эту бумажку? Что я подумаю?
— А что ты подумала?
— Что ты мне не доверяешь! Что ты считаешь, будто я могла… будто Мирон не от тебя! Ты вообще о чём думал?!
— Я ни о чём таком не думал. — Саша встал, подошёл к ней, попытался взять за руку, но Вера отшатнулась. — Вер, ну правда. Это мама. Она просто сказала. Я и пошёл. Просто на всякий случай. Я же не всерьёз.
— «Просто на всякий случай» — это когда зонтик берут. Или там зарядку с собой. А не когда ДНК-тест делают. Ты хоть понимаешь разницу?
Саша замолчал. Он стоял посреди комнаты, босой, с этой своей дурацкой подушкой на щеке, и молчал. И в этом молчании Вера вдруг услышала что-то такое, от чего ей стало совсем плохо. Не раскаяние. Не сожаление. А как будто он ждал, когда она закончит. Как будто всё это — её истерика, её нервы, её проблемы. А он просто стоит и ждёт. И вот это «просто ждёт» было хуже всего.
— Знаешь что, — сказала Вера, и голос у неё стал ровным-ровным. — Я сейчас пойду гулять с Мироном. А ты подумай. Хорошо? Просто подумай. Потому что я не знаю, как это развидеть. И как дальше с этим жить — тоже не знаю.
Она развернулась и пошла в детскую. Мирошка уже проснулся и сидел в кроватке, держась за бортик, смотрел на неё своими серыми глазами — не Сашиными, не её, своими собственными. Он улыбнулся ей, и Вера почувствовала, как что-то внутри сжалось до боли.
— Привет, маленький, — прошептала она, беря его на руки. — Пойдём гулять.
Когда она проходила через гостиную, Саша всё ещё стоял там же. Смотрел на неё, но ничего не говорил. Вера молчала. Она надела куртку, посадила сына в коляску, взяла сумку — зарядку она так и не нашла, но это было уже неважно.
Дверь за ней закрылась с лёгким щелчком. И этот щелчок показался ей оглушительным.
На улице было холодно и сыро. Вера шла по аллее, толкая коляску перед собой, и не замечала ничего вокруг. Мирошка спал, укрытый одеялом, а она шла и прокручивала в голове этот разговор. Снова и снова. Каждое слово. Каждую интонацию. И чем больше она думала, тем хуже становилось.
Она вспомнила, как год назад, когда она была беременна, Виктория Егоровна приезжала к ним «помочь». Тогда Вера ещё удивлялась — свекровь впервые проявила инициативу. Привезла какие-то банки с соленьями, поставила в холодильник, потом долго ходила по квартире, заглядывала во все углы, спрашивала про ремонт, про то, кто им делал, сколько стоило. Вера тогда списала это на обычное любопытство. А теперь… Теперь она думала: может, это уже тогда началось? Может, свекровь уже тогда что-то придумывала?
Телефон завибрировал в кармане. Вера достала его — сообщение от Саши.
«Вер, ну прости. Я не думал, что ты так отреагируешь. Приходи домой, поговорим».
Она смотрела на экран несколько секунд. Потом убрала телефон обратно в карман. И пошла дальше.
«Не думал, что ты так отреагируешь». Как будто она — какая-то неадекватная, которая непонятно на что взъелась. Как будто это она сделала что-то не так. Как будто это она предала.
Вера остановилась возле скамейки, села, не выпуская коляску из рук. Мирошка спал, посапывая. Она смотрела на его лицо — маленькое, круглое, с пухлыми щёчками, с ресницами, которые загнулись куда-то вверх, как у неё. И думала: «Что же теперь?»
Она не знала, что ответить на этот вопрос. Она вообще ничего не знала. Знала только одно: что-то сломалось. Что-то, что было между ними — между ней и Сашей. И Вера не понимала, можно ли это починить. И можно ли вообще.
Через полчаса она вернулась домой. Саша сидел на кухне, пил чай. Увидев её, встал, шагнул навстречу.
— Вер…
— Я не готова сейчас говорить, — сказала она, проходя мимо. — Я уложу Мирона, потом поговорим.
Она закрылась в детской. Села на диван рядом с кроваткой. Достала телефон. Открыла чат с подругой. Написала: «Привет. У тебя есть минутка?»
Подруга ответила почти сразу: «Да, что случилось?»
Вера смотрела на экран. Пальцы не слушались. Она не знала, с чего начать. И вообще — стоит ли начинать. Но что-то внутри неё требовало выговориться. Хотя бы кому-то. Хотя бы одной живой душе.
«Я нашла ДНК-тест», — написала она. И отправила.
Потом добавила: «Саша сделал. Тайком. От меня».
И, помолчав, ещё одну строчку:
«И знаешь, что самое страшное? Он не понимает, что сделал не так».
Телефон завибрировал снова. Подруга звонила. Вера посмотрела на экран, потом на сына. Мирошка спал. Она вышла из детской, прошла в спальню и закрыла за собой дверь.
— Алло, — сказала она тихо.
— Вер, ты чего? — голос подруги был встревоженный. — Какой тест? Что случилось?
Вера села на кровать. И начала рассказывать. С самого начала. Про свекровь, про её слова, про то, как Саша отмахивался. Про бумажку в ящике. Про разговор в гостиной. Про «ну чего ты, правда». Она говорила и говорила, и с каждым словом чувствовала, как что-то внутри неё понемногу отпускает. Не проходит. Но хотя бы перестаёт давить с такой силой.
Когда она закончила, подруга молчала несколько секунд. Потом сказала:
— Вер, ты только не подумай, что я лезу не в своё дело. Но ты уверена, что это Саша? Может, это его мать сделала?
Вера замерла.
— Что?
— Ну, — подруга говорила осторожно, — ты сама сказала: свекровь всё время говорила, что Мирон не похож на Сашу. Может, это она и сделала? Взяла и отнесла анализ? А Саша просто узнал?
Вера почувствовала, как что-то холодное опускается вниз живота.
— Нет, — сказала она медленно. — Он сам сказал. Что это он. Что мама ему сказала, а он пошёл и сделал.
— А ты видела, чья подпись на документе?
Вера задумалась. Она так разозлилась, что даже не посмотрела. Просто увидела результат, увидела «99,9%» и побежала к Саше.
— Я не помню, — сказала она. — Кажется, там было его имя.
— «Кажется» или точно?
— Я не помню, — повторила Вера. — Я… я не смотрела.
— Посмотри, — сказала подруга. — Просто посмотри. Потому что если это его мать — то это одно. А если он сам — то это совсем другое. Понимаешь?
Вера молчала. Она смотрела в стену перед собой и чувствовала, как в голове всё перемешивается. Она уже ничего не понимала. Кто сделал? Зачем? И что теперь со всем этим делать?
— Ладно, — сказала она наконец. — Я посмотрю. Перезвоню.
Она сбросила вызов. Посидела ещё немного. Потом встала и вышла из спальни.
Саша всё ещё был на кухне. Сидел, смотрел в телефон. Услышав шаги, поднял голову.
— Вер…
— Где бумага? — спросила она.
— Какая?
— Та самая. ДНК-тест. Где он?
Саша нахмурился.
— Я его выбросил, наверное. Зачем он тебе?
— Ты его выбросил?
— Ну да. А что? Результат же положительный. Я посмотрел и выбросил. А что, он тебе нужен?
Вера смотрела на него и чувствовала, как внутри всё закипает снова. Он выбросил. Конечно. Зачем хранить бумажку, которая может что-то доказать? Которая может показать, кто именно заказывал этот тест?
— Ты его выбросил, — повторила она. — А я его нашла. В верхнем ящике. Не в мусорке. В ящике.
Саша моргнул.
— Ну значит, не выбросил. Значит, засунул и забыл.
— Засунул и забыл, — эхом отозвалась Вера. — А подпись там чья? Ты не помнишь?
— Какая подпись?
— На документе. Кто заказывал тест. Чья подпись стоит.
Саша замер. На секунду — всего на секунду — в его глазах мелькнуло что-то. Что-то такое, что Вера не успела прочитать. А потом он пожал плечами:
— Не помню. Моя, наверное. А чья ещё?
— Не знаю. Может, твоей мамы?
Саша усмехнулся.
— Мамы? Вер, ты чего? Зачем маме ДНК-тест?
— А зачем тебе?
Он замолчал. Посмотрел на неё. Долго. Потом отвёл взгляд.
— Вер, ну хватит уже. Ну правда. Давай не будем.
— Не будем — что?
— Не будем вот это всё. Ты нашла бумажку. Я объяснил. Всё. Давай закроем тему.
— Закроем тему, — повторила Вера. — Просто закроем. Как будто ничего не было.
— Ну а что было-то? Ничего же не было. Ребёнок — мой. Всё нормально.
Вера смотрела на него. И в этот момент она поняла, что не узнаёт его. Совсем. Человек, с которым она прожила два года, за которого вышла замуж, от которого родила сына — он сидел перед ней, пил чай и говорил «всё нормально». И в этом «всё нормально» было столько пустоты, что Вере стало страшно.
— Ладно, — сказала она. — Закроем.
Она развернулась и пошла в спальню. Закрыла дверь. Легла на кровать, не раздеваясь. Уставилась в потолок.
«Закроем тему». Как будто это — тема для разговора. Как будто это — что-то, что можно просто взять и закрыть. Как дверь. Как ящик. Как крышку ноутбука.
Вера лежала и слушала, как на кухне Саша гремит кружкой. Потом зашумела вода. Потом всё стихло. Она слышала, как он ходит по квартире. Как останавливается возле детской. Как стоит там. Как отходит.
А потом она услышала, как он набирает номер. Тихо, но в квартире было так тихо, что она разобрала каждое слово.
— Мам, привет. Это я. Слушай, тут такое дело… Вера нашла тест. Да. Тот самый. Ну да. Я не знаю. Она злится. Говорит, что я должен был сказать. Ну а что я скажу? Что ты меня попросила? Ну да. Я не сказал. Слушай, а может, ты с ней поговоришь? А? Ну да. Ладно. Позвони. Может, ты ей объяснишь, что ничего такого не было. Что ты просто хотела убедиться. Ну да. Ладно. Позвони. Хорошо. Пока.
Вера лежала на кровати, и сердце у неё колотилось так громко, что, казалось, его слышно на весь дом.
«Ты меня попросила».
Значит, это была свекровь. Значит, это она. Значит, Виктория Егоровна. Но легче от этого не становилось. Потому что Саша всё равно согласился. Всё равно пошёл. Всё равно сделал. Всё равно скрыл. И теперь просил маму «поговорить с Верой». Как будто Вера — какая-то проблема, которую нужно решить. Как будто она — что-то, что нужно успокоить.
Вера закрыла глаза. В голове было пусто и гулко. Она не знала, что будет дальше. Не знала, как смотреть Саше в глаза. Не знала, как вообще жить с этим.
Одно она знала точно: сегодняшний вечер закончился. А завтра будет новый день. И в этом новом дне ей придётся как-то существовать. Рядом с мужем, который её не понимает. Рядом со свекровью, которая, кажется, никогда её не принимала. Рядом с сыном, который не виноват ни в чём.
Вера повернулась на бок. За окном стемнело. Мирошка спал в своей кроватке, посапывая. И где-то в глубине квартиры Саша заканчивал разговор с матерью.
«Всё нормально», — сказал он. Вера слышала это «всё нормально» как приговор. Как что-то, что нельзя развидеть. Как что-то, что останется с ней надолго.
Она вздохнула и закрыла глаза. Сон не шёл. Мысли крутились по кругу. И где-то там, на краю сознания, уже начинало формироваться что-то новое. Что-то, что она пока не решалась назвать.
Но оно было. И Вера это чувствовала.
«Звонок от Виктории Егоровны»
На следующее утро Вера проснулась раньше всех. Мирошка ещё спал, Саша тоже — лежал на своей стороне кровати, отвернувшись к стене, посапывал. Вера посмотрела на него несколько секунд. Потом встала, накинула халат и ушла на кухню.
Поставила чайник. Достала кружку — свою, любимую, с отбитой ручкой, которую Саша всё время грозился выбросить, а она не давала. Засыпала чай. Села. Уставилась в окно.
Сентябрьское утро было серым и мокрым. Дождь стучал по подоконнику, ровно так, без порывов. На соседском балконе кто-то развесил бельё и, судя по всему, забыл про него — оно висело мокрое и жалкое, как и всё вокруг сегодня.
Вера пила чай и думала. Вчерашний разговор с подругой не выходил из головы. «Посмотри, чья подпись». Она не посмотрела. А теперь и бумаги нет — Саша сказал, что выбросил. Или не выбросил. Или не он выбросил. Она уже ничего не понимала.
Чайник щёлкнул. Вера налила ещё кипятка. В этот момент в коридоре зазвонил телефон — её, на тумбочке. Она встала, пошла, взяла. На экране светилось: «Виктория Егоровна».
Вера замерла. Телефон звонил. Она смотрела на экран и не брала. Потом всё-таки провела пальцем по экрану.
— Алло.
— Верочка, здравствуй. — Голос свекрови был ровный, спокойный, как будто они вчера пили чай вместе и расстались лучшими подругами. — Как дела? Как Мирошка?
— Здравствуйте. Всё нормально. Спит ещё.
— Ой, ну и хорошо, пусть поспит. Верочка, я вот чего звоню. Саша мне сказал, что ты вчера расстроилась. Из-за этой бумажки. Ну, из-за теста.
Вера почувствовала, как внутри всё сжалось. Она села на край кровати — Саша даже не шевельнулся, спал как убитый. Или делал вид.
— Расстроилась, — повторила Вера. — Мягко сказано.
— Ну, Верочка, ну чего ты, в самом деле. — Свекровь вздохнула, как будто говорила с ребёнком, который не хочет есть кашу. — Ну подумаешь, сделали анализ. Ну и что? Вон сколько сейчас семей через это проходят. Это же не значит, что кто-то в чём-то виноват. Просто проверили — и всё. Результат-то хороший.
— Виктория Егоровна, — Вера старалась говорить спокойно, но голос всё равно дрожал. — Вы понимаете, что это был не просто анализ? Это был тест на отцовство. Тайком от меня. За моей спиной. Вы понимаете, что это значит?
— Ну а что тут такого-то? — Свекровь даже как будто удивилась. — Верочка, ну я же не в плохом смысле. Я просто хотела убедиться. Понимаешь? У меня сын. Единственный. Я должна была знать.
— Что знать? Что мой сын — от вашего сына? Вы в этом сомневались?
— Ну не то чтобы сомневалась… — Свекровь замялась, и это «не то чтобы» прозвучало хуже любого прямого обвинения. — Просто, знаешь, сейчас всякое бывает. Я не про тебя. Я вообще. Мало ли. В роддоме могли перепутать. Или ещё что. Я просто хотела, чтобы всё было точно. Чтобы потом никаких неожиданностей.
— Неожиданностей, — Вера закрыла глаза. — Виктория Егоровна, вы сейчас говорите о моём сыне. О вашем внуке. Вы понимаете, что вы сделали?
— Верочка, ну не надо так. Я же ничего плохого не сделала. Я же не виновата, что ты так близко к сердцу принимаешь.
Вера открыла рот. И закрыла. «Не виновата, что ты так близко принимаешь». Это было даже не хамство. Это было что-то другое. Что-то такое, от чего внутри всё опускается вниз, как будто в животе открылся люк.
— Виктория Егоровна, — сказала она медленно. — Я вас поняла. Спасибо, что позвонили. Но я сейчас не могу разговаривать. Извините.
Она сбросила вызов. Посидела секунду. Потом встала, вышла в коридор, открыла дверь в детскую. Мирошка уже проснулся, стоял в кроватке, держась за бортик. Увидел маму — улыбнулся во все свои четыре зуба.
Вера взяла его на руки. Прижала к себе. Он пах молоком и чем-то тёплым, своим, родным. Она стояла посреди детской, держала сына и чувствовала, как что-то внутри неё начинает закипать с новой силой.
Саша проснулся через полчаса. Пришёл на кухню, сонный, лохматый. Увидел Веру с Мироном на руках, остановился в дверях.
— Доброе утро.
Вера не ответила. Она кормила сына кашей — ложка за ложкой, спокойно, размеренно. Мирошка ел и улыбался, размазывая кашу по лицу.
— Вер, ну ты чего? — Саша подошёл, сел за стол. — Всё ещё злишься?
— Мне твоя мама звонила, — сказала Вера, не глядя на него. — Утром.
Саша на секунду замер. Потом потянулся к чайнику.
— Ну и что она сказала?
— Она сказала, что не понимает, чего я так расстроилась. Что это просто анализ. Что она хотела убедиться. Что она не виновата, что я так близко к сердцу принимаю.
Саша налил себе чай. Молча. Сел. Отпил.
— Ну, она вообще-то права.
Вера замерла с ложкой в руке. Мирошка потянулся за добавкой, но она не заметила.
— Что?
— Ну, в смысле, — Саша поставил кружку, — она же не хотела ничего плохого. Просто перестраховалась. Ну и что тут такого? Все всё проверили. Всё хорошо. Зачем теперь-то ссориться?
Вера положила ложку. Посмотрела на мужа. Долго. Он выдержал взгляд — но не весь. Отвёл глаза, посмотрел в окно.
— Саша, — сказала Вера тихо. — Ты вообще слышишь себя?
— А что я такого сказал?
— Ты сейчас защищаешь свою мать. Которая тайком сделала ДНК-тест моего ребёнка. За моей спиной. А потом позвонила мне и сказала, что я сама виновата, что расстроилась.
— Ну она не так сказала…
— Она именно так сказала.
Саша вздохнул. Откинулся на спинку стула. Почесал затылок. И в этом жесте было столько… обыденности. Как будто они обсуждали, что купить на ужин. Как будто это всё — не про них.
— Вер, ну давай не будем. А? Ну правда. Ну чего ты? Ну сделали и сделали. Всё же хорошо. Мирон — мой. Ты — моя. Всё у нас нормально. Зачем ты ищешь проблему там, где её нет?
— Я не ищу проблему, — Вера чувствовала, как голос начинает дрожать, и ненавидела себя за это. — Проблема уже есть. Она сама пришла. В мой дом. В мой ящик. В мою жизнь.
— Ну какая проблема, Вер? — Саша развёл руками. — Какая?
Вера смотрела на него. И вдруг поняла, что не может объяснить. Вот прямо сейчас, сидя на этой кухне, с сыном на руках, она не может объяснить мужу, что именно случилось. Потому что для него это — не проблема. Для него это — просто бумажка. Просто анализ. Просто «перестраховались». А для неё — это что-то другое. Что-то, что не имеет названия. Что-то, что сидит внутри и не даёт дышать.
— Ладно, — сказала она. — Я тебя услышала.
Она встала, вытерла Мирошке лицо, понесла его в детскую. Саша остался на кухне. Она слышала, как он включил телевизор. Как переключает каналы. Как останавливается на новостях.
В детской Вера положила сына на коврик, дала ему погремушку. Села рядом. Достала телефон. Открыла чат с подругой.
«Поговорила со свекровью. Она считает, что я сама виновата. Что я слишком близко к сердцу принимаю».
Подруга ответила через минуту.
«Охренеть. А Саша что?»
«Саша считает, что мама права».
«Вер, ты серьёзно?»
Вера смотрела на экран. Потом написала:
«Я не знаю, что делать. Я вчера ночью думала — может, это она одна. Может, он просто не подумал. Но сейчас… Сейчас он сидит на кухне и смотрит новости. Как будто ничего не произошло. Как будто это не его сына проверяли. Как будто это не его жена нашла эту бумажку».
«Вер, ты только не делай резких движений. Подумай. Может, поговорить с ним ещё раз? Спокойно?»
«Я пыталась. Он не слышит. Он вообще не понимает, о чём я. Для него это — “ну сделали и сделали”. Всё».
Подруга долго не отвечала. Потом пришло:
«А ты уверена, что он вообще знал? Может, это правда только его мать? Может, он просто узнал потом?»
Вера задумалась. Она вспомнила вчерашний разговор. «Мама сказала — я пошёл». Он сам это сказал. Сам. Но потом, ночью, она слышала, как он звонил матери: «Ты меня попросила». «Ты меня попросила». Значит, это она его попросила. Или заставила. Или уговорила. Но он согласился. Он пошёл. Он сделал. И теперь делал вид, что ничего не произошло.
«Он знал. Он сам сказал, что это он пошёл. Но потом, когда звонил ей, сказал “ты меня попросила”. Так что не знаю. Может, она его заставила. А может, он сам решил. Но он всё равно это сделал. И теперь не понимает, почему я злюсь».
Подруга ответила:
«Вер, это не твоя вина. Ты ни в чём не виновата. Ты просто оказалась между двух огней. Но тебе решать, что делать дальше. Я не могу за тебя решить».
Вера положила телефон. Посмотрела на Мирошку. Тот сидел на коврике, грыз погремушку и смотрел на неё своими серыми глазами. Она улыбнулась ему. Он улыбнулся в ответ.
В этот момент в детскую заглянул Саша.
— Вер, ты скоро? Обедать будем?
Вера посмотрела на него. На его лицо. На то, как он стоит в дверях — расслабленный, спокойный, как будто всё в порядке. Как будто вчера ничего не было. Как будто сегодня утром не звонила его мать. Как будто всё это — не про них.
— Я не голодная, — сказала она.
Саша пожал плечами.
— Ну как хочешь. Я тогда сам что-нибудь сделаю.
Он ушёл. Вера слышала, как он гремит на кухне. Как открывает холодильник. Как включает микроволновку. Обычные звуки. Обычное утро. Обычная жизнь.
Только вот обычной она уже не была. И Вера это знала. Она сидела на полу в детской, держала сына за руку и думала: что дальше? Как жить с этим? И главное — с кем? С мужем, который не понимает? Со свекровью, которая считает, что она сама виновата? Или одной? С сыном. Вдвоём.
Она не знала ответа. Но впервые за всё утро ей стало немного легче. Потому что она поняла: она не сумасшедшая. Она не придумывает. Она не «слишком близко принимает». Всё, что она чувствует — это нормально. Это правильно. Это по-человечески.
А вот то, что делают они — это не нормально. И с этим ей придётся что-то решать.
Мирошка дёрнул её за палец. Вера посмотрела на него и улыбнулась.
— Пойдём гулять, — сказала она. — Хватит с нас этого дня.
Она встала, взяла сына на руки, пошла в коридор. Надела куртку, обула кроссовки. Из кухни доносился голос Саши — он с кем-то говорил по телефону. Смеялся.
Вера открыла дверь и вышла на лестничную площадку. Закрыла за собой дверь. И пошла вниз — на улицу, где был дождь, серое небо и свежий воздух. Где можно было дышать.
