Три года молчания: что случилось в семье после того, как бабушка накормила внука чемерицей

• Три года молчания: что случилось в семье после того, как бабушка накормила внука чемерицей

Мы не виделись три года. Почти три. Я считал дни, потом недели, потом просто перестал, потому что легче не становилось. Каждый раз, когда в телефоне высвечивалось «Мама», я сбрасывал. Не сразу. Сначала смотрел на экран, ждал, пока мелодия доиграет до конца. Потом становилось тихо, и я выдыхал. Жена никогда не спрашивала, почему я не беру трубку. Она знала. Она слишком хорошо знала.

Мы сидели на кухне. Обычный вечер, тихий, без скандалов. Сын возил машинки по коридору, гудел что-то себе под нос. На плите остывал ужин. Я открыл пиво, сделал глоток, и тут раздался звонок в дверь. Длинный, настойчивый. Не курьерский — те так не звонят.

Жена глянула на меня, я пожал плечами. Пошел открывать. Посмотрел в глазок, и внутри что-то оборвалось. За дверью стояла она. Мама.

Я открыл. Она стояла с сумкой, из которой торчал пакет с яблоками, и смотрела на меня так, будто мы расстались вчера.

— Здравствуй, сынок. Я к вам. Погостить.

Она шагнула через порог раньше, чем я успел что-то сказать.

Жена вышла в прихожую, вытирая руки полотенцем. Увидела — замерла.

— Здрасьте, — сказала она ровно.

— Здравствуй, Лерочка, — мама улыбнулась, но улыбка вышла кривая, будто она пробовала ее на вкус. — Ну, что стоишь? Помоги сумку донести.

Жена не двинулась с места. Я взял сумку и поставил у порога. В гостиной затих сын. Я видел, как он выглянул из-за угла, увидел бабушку и медленно ушел обратно в комнату.

Первая ночь

Она осталась ночевать. Некуда было деваться — последний автобус ушел, такси вызывать она отказалась наотрез. «Что я, у родного сына переночевать не могу?» Я постелил ей в гостиной на диване. Жена молча принесла постельное белье и ушла в спальню. Больше она в тот вечер не выходила.

Я сидел на кухне, допивал пиво, слушал, как мама гремит на полке посудой, искала себе чашку.

— У тебя тут всё как-то не по-людски расставлено, — крикнула она из гостиной. — Чашки где?

— В шкафу справа.

— Нашла. А заварка где? Пакетики эти — отрава одна. Я свой чай принесла, с душицей. Тебе заварить?

— Не надо.

Она все равно заварила. Пришла на кухню с двумя кружками, поставила передо мной.

— Пей. Иммунитет укрепляет.

Я посмотрел на кружку. Пар поднимался, пахло травами. Сладковато, приторно. Я вспомнил другой запах. Жженую шерсть и сырость. Огарок свечи на столе, сушеную полынь в мешочке.

— Не хочу.

— Да ты попробуй, — она придвинула кружку ближе.

— Я сказал — не хочу.

Мама поджала губы. Села напротив, обхватила кружку ладонями. Смотрела на меня, и я знал этот взгляд. Взгляд человека, который готов долго, очень долго ждать.

— Ты всё еще злишься, — сказала она. Это был не вопрос.

Я промолчал.

— Три года прошло, Саша. Три года. Внука не видела. Имею я право хоть посмотреть на него?

— Ты прекрасно знаешь, почему так.

Мама отставила кружку, сложила руки на столе. Вздохнула тяжело, всем телом.

— Я уже старая. Что ты меня судишь? Я тогда ошибалась, признаю. Но я же из любви! Думала, лучше сделаю.

Мне стало душно. Я встал, открыл окно. На улице моросил дождь. В соседнем доме горели окна.

— Из любви? — переспросил я тихо. — Ты накапала ему в отвар чемерицу. Он задыхался. Врач сказал — еще двадцать минут, и всё.

— Да не было там никакой чемерицы! Это чабрец, просто чабрец! Врачи эти ваши вечно пугают. А баба Галя говорила…

— Мам, хватит. Пожалуйста.

Она замолчала. Я слышал, как она тихо плачет, шмыгает носом. Раньше это сработало бы. Раньше я бы подошел, обнял, сказал: «Ладно, мам, проехали». Но сейчас что-то внутри меня сидело плотное, как камень. И этот камень не давал мне подойти.

Разговоры на кухне

Утром я проснулся рано. Жена уже собиралась на работу. Молча пила кофе у окна, смотрела на серое небо. Я подошел, обнял ее сзади. Она не повернулась.

— Она надолго? — спросила тихо.

— Не знаю. Я поговорю.

— Саш, у Егора завтра тренировка. Ему нельзя нервничать. Помнишь, что пульмонолог говорил?

Я помнил. Мы оба помнили. Когда Егор нервничал, у него начинался кашель. Не сразу, а через день, через два. Глухой, лающий, нарастающий к ночи. После того случая в Полтаве прошло три года, но ингалятор всегда лежал в сумке. На всякий случай. Мама об этом не знала. Или делала вид, что не знает.

Я вышел на кухню. Мама уже хозяйничала. На плите шипела яичница, на столе стояла тарелка с нарезанными помидорами. Моя любимая чашка, с отбитым краем, была полна чая. Того самого, с душицей.

— Доброе утро! Садись завтракать.

— Мам, нам надо серьезно поговорить.

Она замерла с лопаткой в руке. Медленно повернулась.

— О чем?

— О том, что случилось тогда. И о том, что будет дальше.

Она выключила плиту. Села. Лицо у нее стало старое, усталое. Я вдруг заметил, как сильно она сдала за эти годы. Глубже морщины, седых волос больше. Руки дрожат.

— Ты хочешь, чтобы я ушла, — сказала она без выражения. — Я так и знала.

— Я хочу понять, зачем ты приехала. Сейчас. Спустя три года.

Мама долго молчала. Потом полезла в карман халата, достала сложенный вчетверо тетрадный листок. Протянула мне.

— Вот. Читай.

Я развернул. Детским почерком, кривыми буквами было написано: «Дарагая бабушка я тебя люблю и скучаю. Приезжай пажалуста». И подпись: «Егор».

Я уставился на листок. Почерк был его. Буквы скакали, «ю» заваливалось набок, «б» хвостом уходила вниз. Он писал это сам. Без взрослых.

— Откуда это у тебя?

— Он прислал. По почте. Две недели назад. В конверте, с маркой. Ты знал?

Я не знал. Я ничего не знал.

Сын

Вечером, когда жена была на работе, а мама ушла в магазин, я позвал Егора на кухню. Он пришел, сел на табурет, ноги болтались, не доставали до пола. Взгляд исподлобья. Я знал этот взгляд. Так он смотрел, когда чувствовал вину.

— Егор, ты бабушке письмо отправлял?

Он кивнул.

— Почему ты мне не сказал?

— Потому что ты злишься, — сказал он тихо. — Ты всегда злишься, когда я про бабушку говорю.

У меня перехватило горло. Я сел рядом, взял его за руку. Маленькая ладошка, теплая. Пальцы в чернилах — он рисовал роботов перед моим приходом.

— Я не злюсь. Просто… понимаешь, бабушка тогда сделала тебе больно. Она дала тебе отвар, из-за которого ты мог умереть. Ты это помнишь?

Он нахмурился. Потер нос.

— Помню. Только… пап, она же не хотела. Она думала, это лекарство.

— Она не проверила. Она не спросила врача. Она просто поверила какой-то тетке.

— Она же бабушка.

Я закрыл глаза. Мне вдруг стало нечем дышать. Так бывает, когда пытаешься объяснить ребенку то, что сам до конца не понимаешь. Да, она бабушка. Да, она его любит. И что? Как это сочеталось с тем, что я видел в больнице? С кислородной маской на лице сына? С трясущимися руками жены, которая сидела на полу в коридоре и повторяла как заведенная: «Только бы выжил, только бы выжил»?

— Ты хочешь видеть бабушку? — спросил я.

— Хочу. Только я боюсь.

— Чего?

— Что ты с мамой ругаться будешь. И что она опять уедет надолго.

Я притянул его к себе. Он уткнулся носом в мое плечо. Так мы сидели минут пять. Я гладил его по спине и думал, что ничего, совсем ничего в этой жизни не бывает простым.

История, которую я не знал

Мама вернулась из магазина с пакетом продуктов. Я смотрел, как она выкладывает на стол гречку, молоко, пачку печенья. Руки у нее были старые, узловатые. Она вдруг стала очень старой. Когда это случилось? Пока мы не виделись? Или я просто не замечал раньше?

— Мам, сядь. Давай поговорим.

Она села. Сложила руки на коленях, как примерная ученица.

— Ты хочешь, чтобы я уехала, — повторила она.

— Я хочу услышать всю историю. Не ту, что ты рассказала тогда, в больнице. А всю. С самого начала. Как ты попала к этой бабе Гале, почему ты ей верила, что это были за деньги.

Она долго смотрела в стол. Потом начала говорить. Тихо, без своих обычных интонаций, без попыток оправдаться.

Оказалось, к знахарке она ходила давно. Года три, может, четыре. Еще до того, как у Егора начались приступы. Сначала просто как к соседке — та жила в соседнем селе, все к ней ходили. Кто картошку заговаривать, кто от бородавок, кто от пьянства мужей. Народная медицина, так это называлось. Потом мама стала ходить чаще. Когда у нее начало болеть сердце, а врачи ничего не находили, баба Галя сказала — порча. Соседка-завистница навела. Сняла яйцом, полегчало.

Я слушал и молчал. Понимал, что перебивать нельзя, иначе она закроется.

— А потом, когда Егор начал кашлять, ну, ты помнишь, я сразу сказала — это от ваших прививок, — мама вздохнула. — Врачи говорили астма, а я видела, что его что-то душит. Не могло быть просто так. Баба Галя посмотрела по фото, сказала — снулая энергетика от матери. Это когда мать много нервничает, у ребенка легкие слабнут.

— И ты ей поверила.

— А кому мне было верить? — мама вдруг повысила голос. — Ты уехал на свою вахту, Лера вечно на работе, а я с ним сидела. И каждую ночь он кашлял так, что я думала — всё, умрет у меня на руках. А ваши врачи только руками разводили. Ингалятор этот — вы думали, он спасет?

— Спас. И спасает до сих пор.

— Да знаю я теперь, — она махнула рукой. — Знаю. Но тогда… тогда мне казалось, что нужно что-то еще. Что-то… настоящее. А баба Галя говорила уверенно. И я… я просто делала, что она говорила.

— А деньги? Те переводы, что нашла полиция?

Мама замолчала. Я видел, как ее щеки покрылись красными пятнами. Она долго не отвечала. Потом подняла на меня глаза.

— Она давала мне часть. За то, что я рекомендовала ее знакомым. Говорила — это благодарность за доверие. Я не считала, сколько там. Несчастные две-три тысячи. Я их тратила на Егора же — игрушки, фрукты. Ты думаешь, я на этом наживалась?

Я не знал, что думать. Картинка в голове не складывалась. Мама, которая всегда казалась мне простой и прямолинейной, вдруг предстала совсем другой. Запутавшейся в своих страхах и чужой лжи.

— Ты знала, что она под следствием? Знала, что у нее уже были пострадавшие?

— Я не верила в это. Думала, врут люди. Завидуют. У бабы Гали дар, а настоящий дар всегда гонят.

Я встал. Прошелся по кухне. В голове гудело.

— Мам, а ты понимаешь, что если бы Лера тогда опоздала, ты бы сидела сейчас в тюрьме? За непредумышленное убийство собственного внука?

Она закрыла лицо руками. Плечи затряслись. Я смотрел на нее и чувствовал, как тот камень внутри меня медленно, очень медленно начинает крошиться. Но не исчезает.

Разговор с женой

Лера вернулась поздно. Я ждал ее на кухне. Она сняла пальто, убрала зонт, прошла в ванную мыть руки. Долго плескалась там, потом вышла, подошла к столу.

— Что? — спросила она, глядя на мое лицо.

— Мама рассказала, как всё было. Зачем она к знахарке ходила. Почему верила.

— И зачем?

— Из страха. Она боялась за Егора. Боялась, что мы не справляемся, что врачи не помогут. И баба Галя была единственной, кто говорил с ней уверенно. Обещала чудо. А когда человеку очень страшно, он готов поверить во что угодно.

Лера села. Взяла мою кружку, отпила холодный чай.

— Ты ее защищаешь.

— Нет. Я пытаюсь понять. Это разное.

— Три года, Саша. Три года мы не видели твою мать. Твой сын посылает ей письма тайком, боится, что мы узнаем. Ты знаешь, как это на него влияет?

— Знаю.

— И что ты предлагаешь? Забыть всё? Пусть она приходит к нам, общается с Егором, как ни в чем не бывало?

Я молчал. Лера смотрела на меня, и я видел, как у нее дрожат губы. Она не плакала — она вообще редко плакала. Но сейчас ей было больно. Так же больно, как тогда, в больнице.

— Я не могу забыть, — сказала она тихо. — Я помню каждую секунду того дня. Как неслась в такси до деревни, молилась, чтобы успеть. Как зашла в этот дом, и там воняло, Саша, воняло так, что тошнило. И Егор сидит на табурете, весь серый, губы синие, и эта тварь яйцом над ним водит. А твоя мама рядом стоит и кивает. Я никогда этого не забуду. Никогда.

— Я тоже не забыл.

— Но ты готов простить.

Я не ответил. Потому что не знал ответа. Простить — да. Забыть — нет. И где-то между этими двумя словами была наша жизнь. Моя, Лерина, Егоркина.

— Я не знаю, что делать, — признался я. — Правда, не знаю.

Лера встала, подошла к окну. Дождь всё моросил. За стеклом горели фонари, мокрый асфальт блестел.

— Если бы это был чужой человек, мы бы даже не думали. Подали бы в суд и забыли. Но это твоя мать. И я вижу, как тебе тяжело. Я не хочу, чтобы ты выбирал между нами и ею. Я просто не знаю, как сделать так, чтобы было безопасно. Для Егора в первую очередь.

— Мы можем попробовать, — сказал я. — Медленно. С условиями.

— Какими?

— Она не останется ночевать. Она не будет давать ему никакой еды и питья без нас. И она никогда, слышишь, никогда не заговорит при нем о народной медицине, травах, знахарях и прочем.

— Ты думаешь, она сможет?

— Я с ней поговорю.

Лера обернулась. Посмотрела на меня долгим взглядом. Потом кивнула.

— Один шанс, Саша. Ровно один. Если она его использует — я первая дам показания в суде, чтобы ей запретили приближаться к ребенку навсегда.

Я подошел, обнял ее. Мы стояли у окна, смотрели на дождь, и я чувствовал, как сильно она напряжена. Как струна.

Утро следующего дня

Мама сидела в гостиной на диване, когда я вышел к ней. Увидела мое лицо, выпрямилась.

— Я уезжаю, — сказала она тихо. — Я всё понимаю.

— Подожди. Мы с Лерой решили. Ты можешь видеться с Егором. Но на наших условиях.

Я перечислил их. Она слушала, не перебивая. Только кивала. Когда я закончил, в комнате повисла тишина. Мама посмотрела на свои руки, потом на меня.

— Спасибо, сынок. Я не подведу.

— Я очень на это надеюсь.

Она встала, взяла свою сумку. Из бокового кармана выпал сверток. Я поднял. Это был тот самый засушенный пучок травы. Чемерица.

— Это… я хотела выкинуть, — мама покраснела. — Просто забыла.

Я молча отнес сверток в мусорное ведро. Вымыл руки. Мама стояла в прихожей и смотрела на меня. В этом взгляде было что-то новое. Не обида, не гордость. Скорее — понимание.

— Я пойду, — сказала она. — Позвоню вечером. Можно?

Я кивнул. Она открыла дверь, шагнула на лестничную клетку, потом обернулась.

— Саша, я правда люблю его. И тебя. Вы — всё, что у меня есть.

— Я знаю, мам.

Дверь закрылась. Я прислонился к стене и стоял так минуту, две, три. В комнату выглянул Егор.

— Пап, а бабушка ушла?

— Ушла. Но она придет еще. Мы договорились.

Он улыбнулся. Первый раз за долгое время — открыто, без испуга.

— Правда?

— Правда. Иди умойся, скоро завтракать.

Он убежал в ванную. А я стоял и думал, что ничего еще не закончилось. Всё только начинается. И будет трудно — с этими условиями, с памятью, которая никуда не делась, с Лериным страхом, с маминой привычкой всем давать советы. Но впервые за три года я чувствовал не только тяжесть. Еще и что-то похожее на надежду.

Звонок из прошлого

Прошло две недели. Мама звонила каждый вечер — ровно в семь. Спрашивала, как дела, как Егор, что нового в школе. Коротко, сдержанно. Она явно боялась сказать что-то не то. Пару раз напрашивалась в гости, мы согласились — сначала на полчаса, потом на час. Она приезжала, привозила гостинцы, сидела с Егором в гостиной, читала ему книжки. Никаких разговоров о здоровье. Никаких трав. Только «как дела в школе» и «что тебе подарить на день рождения».

Лера первое время сидела в соседней комнате и слушала. Потом стала выходить, здороваться, даже предлагать чай. Мама благодарила, пила чай, мыла за собой чашку. Я видел, как она старается. Видел, как ей трудно. Но сказать «расслабься, всё нормально» не мог. Не имел права.

А потом случилось то, чего никто не ждал.

Был вечер. Я собирался с работы, когда позвонил незнакомый номер. Я взял трубку.

— Александр? Это следователь Мельник. Вы проходили свидетелем по делу Шевченко Галины Петровны, знахарки из Кременчугского района.

— Да, помню.

— Суд состоится через месяц. Мы хотели уточнить ваши показания. И еще… у нас есть новые обстоятельства.

— Какие?

— Ваша мать, Валентина Сергеевна, проходит по делу не только как свидетель, но и как… скажем так, как потерпевшая в некоторых эпизодах.

— В смысле?

— Она обращалась к Шевченко за помощью не только для внука. У нее были свои проблемы со здоровьем. Сердце, кажется. Шевченко назначала ей какие-то сборы, которые на деле оказались токсичными. У вашей мамы теперь хроническая интоксикация. Врачи говорят — последствия могут быть серьезными.

Я сидел в машине и смотрел на руль. Вот оно. Еще один кусок правды, который мама почему-то утаила. Или не утаила — просто не считала важным. Ее собственное здоровье никогда не было для нее важным.

— Спасибо, что сказали. Я поговорю с ней.

Я положил трубку. Завел мотор. Ехал домой и думал, как сказать маме, что я знаю. И что теперь мы будем лечить не только Егора. Ее тоже.

Дома было тихо. Лера читала Егору на ночь. Я заглянул в спальню — сын уже спал, раскинув руки. Дышал ровно, спокойно. Ингалятор лежал на тумбочке, но в последний месяц мы доставали его всё реже.

Я закрыл дверь, прошел на кухню. Налил чай. Сел. Достал телефон, нашел мамин номер. Палец завис над кнопкой вызова.

В голове крутились слова следователя. «Хроническая интоксикация». «Последствия могут быть серьезными». Мама, которая всегда лечила всех, но не лечила себя. Которая верила в порчу и сглаз, потому что врачи не могли объяснить, почему болит сердце. Которая попалась на удочку мошенницы, потому что ей было страшно. Просто страшно.

Я нажал «вызов». Гудки. Долго. Еще дольше.

— Алло, сынок? Что-то случилось?

— Ничего. Просто хотел сказать… приезжай завтра. Погуляем с Егором. И поговорим.

— О чем?

— О тебе. О твоем здоровье. О том, что ты скрывала.

Тишина в трубке. Я слышал, как она дышит.

— Ты узнал, — сказала она наконец.

— Узнал. Завтра поговорим. Приезжай к десяти.

— Хорошо.

Я положил трубку. Чай остыл. За окном снова шел дождь. Но теперь мне казалось, что это не навсегда. Что когда-нибудь он кончится.