Подобрал замерзающую незнакомку в метель, а утром увидел её лицо в федеральном розыске
На большом экране планшета, прямо под шапкой федерального новостного портала, висела фотография. Снимок был зернистым, явно сделанным на старую камеру наблюдения, но лицо женщины на нём Максим узнал сразу. Эти серые, ввалившиеся щёки, мокрые волосы, липнущие ко лбу, и этот потерянный, застывший взгляд. Снимок был сделан, судя по фону, на вокзале. Но заголовок заставил его пальцы сжать кружку так, что побелели костяшки.
«Федеральный розыск: дочь губернатора Воронцова могла инсценировать свою гибель. Следствие ищет свидетельницу».
Кофе обжёг горло. Максим поставил кружку на мраморную столешницу, и звук вышел гулким, словно удар колокола в пустом храме. Дочь губернатора Воронцова. Того самого, который последние полгода не сходил с передовиц — то открытие нового онкологического центра, то громкое задержание чиновников за взятки. А рядом с парадными фотографиями тяжеловесного мужчины с орденской планкой на пиджаке всегда мелькали кадры с его дочерью. Лиза Воронцова. Двадцать пять лет. Преподаватель музыки в частной школе. На благотворительных приемах она всегда держалась в тени отца, улыбалась вежливо, но как-то натянуто, словно выполняла неприятную повинность.
А две недели назад все новостные ленты взорвались сообщением: автомобиль Лизы Воронцовой сорвался с обрыва на горном серпантине. Машина сгорела дотла. Тело опознали по фрагментам ДНК. Губернатор объявил трехдневный траур.
И вот теперь эта новость.
Максим пробежал глазами текст. Журналисты, ссылаясь на анонимный источник в следственном комитете, писали, что появились новые данные. Якобы эксперты нашли несостыковки в деле — машина была старая, купленная Лизой за неделю до аварии у какого-то перекупа за наличные. А тело… Тело, как утверждал источник, могло принадлежать другому человеку. И теперь следствие в срочном порядке ищет любые свидетельства того, что дочь губернатора могут видеть живой.
В низу статьи шли приметы: рост средний, волосы русые, глаза серые, на левой скуле — старый рубец от ожога. А ниже — ориентировка: «Возможно, передвигается автостопом. Одежда: джинсовая куртка, светлый пуловер. При себе документов не имеет».
Максим отложил планшет. Рубец от ожога. Он вспомнил желтеющий синяк на скуле этой женщины. Не рубец. Но синяк мог прикрывать что угодно. Его взгляд метнулся в прихожую. Там, на вешалке, висела чужая, всё ещё влажная джинсовая куртка. Он вчера бросил её сушиться, когда увидел, что гостья спустилась в сухой одежде сестры. Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт.
Он снова схватил планшет, пролистал статью. Комментарии уже кипели. Люди писали разное: кто-то радовался, что девушка может быть жива, кто-то строил теории заговора, кто-то требовал проверить самого губернатора. «Почему она сбежала? От кого? Кто тот человек, чьё тело нашли в машине?» — вопросы сыпались один за другим.
Максим подошёл к окну. Метель стихла, и теперь сквозь голые ветви яблонь было видно, как охранник у ворот чистит снег. Посёлок был закрытый, здесь жили люди с серьёзными деньгами и не менее серьёзными потребностями в приватности. Камеры на каждом углу. Он повернулся и посмотрел на монитор системы видеонаблюдения, висевший на стене у выхода на кухню. Четыре картинки: ворота, крыльцо, гараж, задний двор. Запись ведётся круглосуточно, архив хранится месяц. Если эта женщина — действительно дочь губернатора, то в его доме она была записана во всех деталях. Как заходила. Как уходила. Во сколько. В чём.
Он вернулся к планшету и набрал в поиске «Лиза Воронцова последние новости». Вывалилась ещё дюжина статей. Одна, в колонке жёлтого издания, кричала заголовком: «Побег от отца-тирана? Подруги Лизы рассказали, что она боялась его гнева». Максим открыл и эту. Подруги — имена не назывались — рассказывали, что последние месяцы Лиза была сама не своя. Замкнулась, перестала ходить на репетиции оркестра, уволилась из школы. Одна из них вспомнила странный разговор: Лиза якобы сказала, что если исчезнет, то навсегда. Чтобы никто не искал.
Максим отодвинул планшет и потёр виски. В висках начинало стучать. Он вспомнил, как она сидела на краю дивана, сжимая в ладонях чашку с чаем, и смотрела в одну точку. Как отказалась от еды, хотя было видно, что она голодна. Как вздрогнула, когда он случайно уронил ложку на пол. И этот её шёпот в машине: «Мне некуда идти. Совсем».
Ему вдруг стало холодно. Он пошёл в гостиную. Диван, где она спала, был застелен тем самым пледом — серым, в крупную клетку. Подушка всё ещё хранила вмятину от головы. На журнальном столике стояла пустая чашка и лежала стопка книг — он вчера переложил их с дивана, чтобы освободить место. И тут он заметил. Верхняя книга лежала не так, как он её оставлял. Максим никогда не держал книги обложкой вверх, он всегда складывал их стопкой корешками в одну сторону. А сейчас «Атлант расправил плечи» лежал обложкой вверх. Он поднял книгу. Из неё выпал сложенный вдвое тетрадный листок в клетку.
Он развернул. Почерк был мелкий, торопливый, буквы скакали. Писала она явно в темноте, карандашом. Некоторые слова были подчёркнуты дважды.
«Я не знаю, кто вы. Но спасибо, что не вышвырнули меня на дорогу. Утром я уйду, как вы и сказали. Не ищите меня и, пожалуйста, никому не говорите, что я здесь была. Это очень важно. Правда, очень. От этого зависит, останусь ли я жива. Простите за эту записку. Я просто не могла уйти и ничего не сказать».
Внизу стояла подпись — неразборчиво, но первая буква точно «Л».
Максим сел на диван. Пружины жалобно скрипнули под его весом. «От этого зависит, останусь ли я жива». Слова звучали в голове, как записанные на автоответчик. Он снова перечитал записку. Не «спасите меня», не «помогите», а «не говорите, что я здесь была». Она не просила участия. Она просила молчания.
Он взял телефон. Набрал было номер службы безопасности холдинга, но палец завис над кнопкой вызова. А что он скажет? «Ко мне в дом случайно попала женщина, которую разыскивает вся страна, я её накормил и отпустил»? Его тут же вызовут на допрос. В лучшем случае. В худшем — обвинят в укрывательстве. А если эта девушка действительно жива, а в той машине кто-то другой, то вопросов к губернатору и его окружению будет ещё больше. И его дом, его бизнес, его имя — всё это окажется в центре такого скандала, из которого можно не выбраться.
Он убрал телефон в карман. Встал. Сходил на кухню, вылил остывший кофе в раковину, налил свежий. Руки работали автоматически, а в голове крутилась одна и та же мысль: «Она ушла пару часов назад. В такую погоду. Без денег. Без телефона. Пешком. Далеко ли она могла уйти?»
Он снова подошёл к монитору видеонаблюдения. Запросил архив. Отмотал на шесть утра. Вот она выходит из дома. На ней джинсовая куртка — значит, он не заметил, как она забрала её с вешалки. Идёт по дорожке к воротам. Не оглядывается. Открывает калитку и исчезает за забором. Все. Дальше записи с уличных камер уже не было.
Максим перемотал запись. Опять. И ещё раз. Он пытался заметить хоть какую-то деталь, которая бы подсказала, куда она пошла. В какую сторону повернула. Но утренний снег уже запорошил все следы. Только смазанная фигурка, растворившаяся в серой мгле.
Он оделся. Накинул куртку, обул ботинки и вышел на крыльцо. Морозный воздух обжёг лёгкие. Дорожка была расчищена, но по сторонам лежали глубокие сугробы. Он пошёл к воротам. Открыл калитку. Забор его участка тянулся вдоль дороги метров на пятьдесят. За дорогой — лес. Дорога вела в две стороны: направо — к посёлку, налево — к трассе. Куда она могла пойти? На трассу? Там легче поймать машину. Но там же и опаснее — ГИБДД, камеры, патрули. В лес? Там можно спрятаться, но в такой холод долго не продержишься.
Он постоял, всматриваясь вдаль. Тишина была такая, что слышно, как где-то в ельнике осыпается снег с веток. Вдруг его взгляд упал на снег у самого края дороги, там, где дорожное полотно переходило в обочину. Следы. Две цепочки следов. Одна — его собственная, от калитки. А вторая — чужая. Маленькие, частые шаги. Кроссовки. Следы уходили в сторону трассы.
Максим вернулся в дом. Сел в прихожей на банкетку и задумался. Что им двигало? Желание помочь? Страх за себя? Простое человеческое любопытство, от которого он, как ему казалось, давно избавился, выстраивая бизнес? Он не мог дать ответа. Он знал одно: та записка, что осталась в книге, не даст ему покоя.
Он достал телефон и набрал номер. Не службы безопасности. И не полиции. А человека, с которым когда-то давно, ещё в студенческие годы, они вместе искали потерявшихся в горах людей. Володя. Бывший спасатель, а теперь владелец небольшого охранного агентства. Не публичного. Такого, где решают вопросы тихо.
Гудки шли долго.
— Алло, — наконец раздался в трубке хриплый голос.
— Володь, привет. Дело есть. Деликатное. Ты сейчас где?
— На объекте. А что случилось? У тебя голос, как будто призрака увидел.
— Можно и так сказать, — Максим усмехнулся. — Мне нужно найти человека. Женщину. Ушла от моего дома пару часов назад. В сторону трассы. Документов нет. Денег нет. Одежда не по погоде. Если её кто-то подобрал — надо узнать, кто и куда повёз. Если нет — надо найти её, пока она не замёрзла. И главное, Володь, — это не должно уйти дальше нас. Совсем не должно.
В трубке повисла пауза. Володя, судя по звуку, отошёл куда-то в сторону.
— Макс, ты во что вляпался?
— Я потом объясню. Сейчас каждая минута важна. Я скину тебе видео с камер. И её приметы. Только… Володь, она в розыске. Федеральном. И если кто-то узнает, что она была здесь, у меня будут большие проблемы. Очень большие.
— Ты хочешь, чтобы я искал человека, которого ищет вся полиция страны? — Володя присвистнул. — Ты с ума сошёл?
— Я не прошу её прятать. Мне просто нужно знать, что с ней всё в порядке. Что она жива. Или… наоборот. Но знать точно.
— А потом?
— А потом я решу, что делать дальше, — Максим потёр переносицу. — Володь, я её вчера подобрал на трассе. Она чуть не замёрзла. Я не знал, кто она. И она не знала, кто я. Но теперь это не важно. Если я оставлю всё как есть и с ней что-то случится, я себе этого не прощу.
В трубке снова повисла пауза. Потом Володя шумно выдохнул.
— Ладно. Скидывай видео и приметы. Я подниму ребят, которые умеют работать без лишнего шума. Но, Макс, имей в виду: если узнают, что я помогаю тебе в таком деле, у меня лицензию отберут к чёртовой матери.
— Я понимаю. Сочтёмся.
Максим нажал отбой и тут же отправил скриншоты с камер и текст ориентировки. Потом ещё раз перечитал новость. Внизу, под основным текстом, появилось обновление: «Как стало известно нашему изданию, следствие рассматривает версию о том, что Лиза Воронцова могла скрываться от преследования. Источник в правоохранительных органах сообщил, что за несколько дней до исчезновения девушка обращалась в травмпункт с ушибом лица. Тогда она заявила, что упала с лошади. Однако сейчас у следствия есть основания полагать, что травма была получена при других обстоятельствах».
Максим отложил планшет. Ушиб лица. Та самая скула, которую он заметил ещё в машине. И синяк, уже старый, желтеющий. Если эта травма — результат падения, то почему она так дёргалась от резких звуков? Почему отказалась от врача? Почему в её записке прозвучало: «От этого зависит, останусь ли я жива»?
Он сходил в гараж, завёл внедорожник и прогрел двигатель. Потом вернулся в дом, взял термос, налил туда горячего чая, бросил в пакет пару бутербродов. Сам не зная зачем. Может, надеялся, что найдёт её на обочине, посадит в машину и отвезёт… Куда? Куда он может её отвезти? В полицию? Сдать с рук на руки следователю? Или спрятать у себя на дальней даче, о которой не знает никто, кроме него и сторожа?
Он замер. Дальняя дача. Старый дом в соседней области, доставшийся ему от деда. Там нет Интернета, нет соседей, только лес на десятки километров вокруг. Зимой туда можно добраться только на снегоходе или на его внедорожнике. Он ездил туда раз в год, осенью, порыбачить на озере. А в остальное время дом пустовал. Если бы ей нужно было место, где можно переждать… Но с чего он вообще взял, что она согласится? Она не просила помощи. Она просила молчания.
Телефон пиликнул. Сообщение от Володи: «Поднял записи с камер на трассе. Девушку подобрал дальнобойщик. Фура с номерами соседнего региона. Сейчас пробиваю, куда идёт машина. Жди».
Максим откинулся на спинку водительского кресла. Дальнобойщик. Её подобрал дальнобойщик. Шансы, что он узнал её, минимальны. Дальнобои слушают радио, а не читают федеральные новости. Может, она в безопасности. Хотя бы на какое-то время.
Он завёл двигатель и выехал за ворота. Поехал в сторону трассы, просто так, без цели. Стеклоочистители мерно смахивали с лобового стекла редкие снежинки. Дорога была пустой. Он проехал мимо того места, где вчера ночью увидел её. На обочине ещё остались следы его манёвра — взрыхлённый снег, обломанная ветка кустарника. Он притормозил, включил аварийку и вышел.
Холод сразу пробрался под куртку. Максим подошёл к тому месту, где она стояла. Снег здесь был утоптан — она долго топталась на одном месте, прежде чем решилась идти дальше. Он наклонился и заметил в снегу что-то тёмное. Кожаный браслет. Совсем простой, с одной маленькой металлической подвеской. Он поднял его, отряхнул от снега. На подвеске — гравировка: «Л.В. Помни, кто ты».
Он сжал браслет в кулаке. «Помни, кто ты». Лиза Воронцова. Дочь человека, который вершит судьбы в целом регионе. Что заставило её бросить всё и уйти в метель без куртки? Что заставило её написать, что от молчания зависит, останется ли она жива?
Максим сел обратно в машину, повертел браслет в пальцах. Потом спрятал его в карман куртки. Телефон зазвонил. Володя.
— Макс, я пробил фуру. Идёт в портовый город, будет там завтра к обеду. Водитель — мужик лет пятидесяти, чистый. Но это ещё не всё. Я связался с ним через диспетчера под легендой. Он подтвердил, что подобрал девушку. Говорит, странная, молчаливая, но довёз до ближайшей автостоянки с кафе. Высадил час назад. Это на сто сороковом километре. Там пересадка на междугородние автобусы. Макс, если она села на автобус, найти её будет почти нереально. Там камер толком нет, билеты продают за наличку.
— Сто сороковой километр, автобусная остановка? — Максим уже включал передачу. — Я знаю это место. Я еду туда.
— Макс, подожди. Ты уверен? Если ты начнёшь там светиться, тебя могут запомнить. А потом, когда всплывёт история, тебя начнут искать.
— Плевать.
Он нажал отбой, не дожидаясь ответа. Внедорожник взревел двигателем и выехал на трассу. До сто сорокового километра было около часа езды. Он гнал по обледенелой дороге, и мысли скакали так же беспорядочно, как снежинки за стеклом.
Он вспомнил, как она сидела на диване в его гостиной. Закутавшись в плед, поджав под себя ноги. Он тогда подумал, что перед ним просто бездомная, каких много на трассах. Но теперь он вспоминал детали. Её осанку — прямую, несмотря на усталость. То, как она держала ложку — аккуратно, не так, как держат люди, привыкшие есть второпях. Её речь — грамотную, но без высокомерия. И ещё — кольцо. Он не сразу обратил внимание, но теперь отчётливо вспомнил: на её правой руке было кольцо. Не обручальное, а старинное, серебряное, с тёмным камнем. Семейная драгоценность, наверное. Такие не продают, даже когда совсем голодно.
Через сорок минут он свернул на заправку у сто сорокового километра. Рядом с заправкой действительно располагалась автостоянка, а на ней — небольшое здание с вывеской «Кафе». Чуть поодаль — остановка, где раз в несколько часов останавливались междугородние автобусы.
Максим припарковался и вошёл в кафе. Внутри было тепло и накурено, несмотря на табличку «Не курить». За стойкой стояла женщина в засаленном фартуке, а за единственным столиком сидел парень в рабочей робе и пил чай.
Максим подошёл к стойке.
— Добрый день. Девушка тут у вас была сегодня? Русые волосы, джинсовая куртка, без шапки. Примерно час назад.
Женщина окинула его подозрительным взглядом.
— А вы ей кто? Муж? Отец?
— Знакомый, — Максим говорил спокойно, но внутри всё напряглось. — Она потерялась. Вещей нет, денег нет. Я беспокоюсь.
— Была такая, — женщина вытерла руки о фартук. — Чаю просила. Горячего. Я ей налила, ещё и пирожок дала. Она и за пирожок-то не могла заплатить. Сидела, грелась, а потом спросила, когда ближайший автобус.
— И когда?
— Через полчаса как раз должен быть. На юг. Она на него и села.
— На юг? — Максим нахмурился. — Куда именно на юг?
— До конечной. Это небольшой городок у границы с Казахстаном. Там, говорят, санаторий старый восстанавливают и гостиницу. Может, туда.
Максим кивнул, поблагодарил и вышел. У границы с Казахстаном. Это уже не просто побег. Это попытка уйти в другую страну. А если она пересечёт границу, найти её будет практически невозможно. Но зачем ей туда? У неё что, есть там знакомые? Или она просто пытается затеряться там, где её никто не знает?
Он сел в машину и забарабанил пальцами по рулю. Ехать за ней? Это безумие. У него дела, бизнес, обязательства. Послезавтра важные переговоры с новыми поставщиками. Если он сейчас всё бросит и уедет в погоню за призраком, то потеряет контракт. И репутацию. И деньги.
Но с другой стороны… Если с ней что-то случится, он будет знать, что мог это предотвратить. И не сделал.
Он вытащил телефон, набрал помощницу.
— Марин, доброе утро. Перенеси переговоры на неделю. Скажи, что у меня семейные обстоятельства. Да, срочные. И забронируй мне номер в гостинице на юге. Там, кажется, есть одна у границы. Да, в том самом городе.
Помощница удивлённо замолчала, но переспрашивать не стала. За годы работы с Максимом она привыкла, что иногда он принимает странные решения. Но всегда добивается своего.
Он нажал отбой и завёл двигатель. До южного городка было около шести часов езды. Если повезёт, он успеет туда раньше автобуса или хотя бы одновременно с ним. А там — будет видно.
Дорога стелилась под колёса ровной серой лентой. По сторонам проплывали бесконечные снежные поля, изредка прерываемые редкими перелесками. Максим включил радио, но тут же выключил — музыка раздражала. Он думал о том, что скажет ей, если найдёт. Как объяснит, зачем приехал. Что предложит. И главное — согласится ли она вообще с ним разговаривать? В прошлый раз она ушла, не прощаясь. Написала записку и исчезла в рассветных сумерках. Что, если она сейчас увидит его и снова побежит? Или того хуже — запаникует и сделает какую-нибудь глупость?
Телефон снова зажужжал. На этот раз это была не Володя, а новостное приложение. Заголовок нового материала: «Следствие проверяет связи губернатора Воронцова. Возможны обыски в администрации». Максим открыл статью. Журналисты писали, что после того, как появилась информация о возможной инсценировке гибели Лизы, правоохранители начали копать глубже. Оказалось, что за несколько месяцев до исчезновения дочери губернатор перевёл крупные суммы на счета благотворительного фонда, которым руководил его заместитель. А фонд этот, в свою очередь, был связан с несколькими строительными компаниями, которые выигрывали тендеры на госзакупках. И вот теперь следствие проверяет, не была ли Лиза Воронцова каким-то образом замешана в этих делах. Или наоборот — не пыталась ли она рассказать кому-то о том, что знает.
Максим отложил телефон. Значит, дело не просто в семейных неурядицах. Там пахнет серьёзными деньгами и серьёзными людьми. И Лиза оказалась между молотом и наковальней. С одной стороны — отец и его окружение, с другой — следствие, которое может обвинить её в соучастии. А может, она просто хотела уйти от всего этого. Исчезнуть, стать никем, начать с чистого листа где-нибудь в казахском захолустье, где никто не читает федеральных новостей.
Через несколько часов езды он сделал остановку на заправке. Заодно проверил карту: до городка оставалось ещё часа два. Автобус, на который села Лиза, по расписанию должен прибыть туда через три. Значит, у него будет фора.
Он налил себе кофе в бумажный стаканчик и вышел на улицу. Смеркалось. На горизонте небо было тяжёлым, наливалось новой порцией снега. Где-то там, на юге, сейчас едет автобус, в котором сидит Лиза и смотрит в окно на те же облака. Может, она тоже думает о том, что будет дальше. Может, жалеет о чём-то. А может, ей просто холодно и страшно.
Максим затушил окурок и сел в машину. Пора было ехать.
До городка он добрался, когда уже совсем стемнело. Гостиница оказалась трёхэтажным зданием советской постройки, обшитым сайдингом. Внутри пахло хлоркой и разогретой едой. Администраторша, полная женщина с ярко-рыжими волосами, выдала ему ключ и долго смотрела вслед, пока он поднимался по лестнице — видимо, гости здесь зимой были редкостью.
Номер был крохотный, с одной кроватью и старым телевизором. Максим бросил сумку на пол и подошёл к окну. Отсюда был виден автовокзал через дорогу. Маленькое здание с одинокой скамейкой под козырьком. Сейчас там никого не было, только фонарь качался на ветру.
Он посмотрел на часы. Автобус должен прибыть через час. За это время можно успеть поесть и немного прийти в себя. Но есть не хотелось. Он сел на кровать и снова достал браслет. «Л.В. Помни, кто ты». Он вспомнил, как на одном из благотворительных приёмов видел Лизу Воронцову вживую. Это было года полтора назад. Она стояла у окна с бокалом шампанского, которое так и не пригубила, и смотрела на заснеженный парк. Он тогда подумал, что у девушки удивительно грустные глаза для человека её положения. А теперь она здесь — или будет здесь через час — без шампанского, без парка, без всего.
Максим спустился вниз, перешёл дорогу и сел на ту самую скамейку у вокзала. Снег скрипел под ногами. Ветер пробирал до костей, но он не замечал холода. Он просто ждал.
Через сорок минут вдалеке показались фары. Автобус с круглыми, как у рыбы, фарами медленно подкатил к остановке. Двигатель зафырчал и смолк. Двери открылись. Из автобуса вышли несколько человек — какая-то бабушка с сумками, мужик в тулупе, молодая пара. И последней, придерживаясь за поручень, вышла она.
На ней была та же джинсовая куртка, а поверх неё — чья-то старая шаль, видимо, подаренная кем-то из попутчиков. Волосы спутаны, лицо бледное до синевы. Она огляделась по сторонам и на мгновение встретилась взглядом с Максимом.
В первую секунду она его не узнала. Просто мазнула глазами и отвернулась. Но потом, словно что-то вспомнив, резко обернулась. В её глазах отразилась целая гамма чувств — удивление, страх, недоверие, и что-то ещё, что он не смог расшифровать.
— Вы? — её голос был глухим. — Как… Зачем вы здесь?
Максим поднялся со скамейки.
— Я прочитал новости, — сказал он просто, без вступлений. — И нашёл вашу записку. И браслет. Вы забыли его на обочине.
Она смотрела на браслет в его руке так, словно он держал ядовитую змею.
— Зачем вы приехали? — повторила она. — Я же просила. Просто забудьте, что видели меня. Это для вашей же безопасности.
— Для моей безопасности? — Максим шагнул ближе. — Или для вашей?
Она опустила глаза. Ветер трепал край шали.
— И для моей. И для вашей. Вы не понимаете, во что ввязываетесь. Лучше уезжайте. Прямо сейчас.
— Я не могу, — сказал он, и это была правда. — Вы ушли из моего дома. Если с вами что-то случится, я буду считать, что это моя вина. А я не люблю чувствовать себя виноватым.
Лиза подняла на него глаза. В них что-то дрогнуло.
— Вы странный человек, — тихо сказала она. — Подбираете незнакомок на трассе, поите супом, а потом едете за ними через полстраны. Зачем вам это? У вас же бизнес. Деньги. Своя жизнь.
— Может быть, именно поэтому, — ответил Максим. — Потому что в моей жизни давно не было ничего настоящего. Только бизнес, деньги и пустой дом. А вы…
