В общем, сижу я над этим дымящимся ноутом. Жир капает на колени. В гостиной мать с Игнатом шепчутся, аж слышно.
— Сынок, она меня убить грозилась, — подвывает Клавдия Борисовна. — Ты слышал? Убить!
— Тише, мам, — бубнит Игнат. — Сейчас успокоится.
Я не успокаивалась. Я вообще ничего не чувствовала. Руки сами взяли салфетки, вытерли стол. Суп стекал на пол, в ковёр. Я достала из шкафа пакет для мусора, собрала осколки тарелки. Одна щепка порезала палец. Кровь капнула на жирное пятно. Посмотрела на это и подумала: ну вот, ещё стирать.
Потом встала, пошла в кладовку. Там лежал старый ноут, который я всё собиралась отдать на запчасти. Достала отвёртку, открутила нижнюю крышку убитого рабочего. Клавдия Борисовна, наверное, думала, что там всё, конец. Ага. Конечно. NVMe-диск целый. Суп в клавиатуру залился, а до платы не дошёл. Я переставила диск в внешний бокс, подключила к старому ноуту. Проект на месте. Отправила ребятам: «Форс-мажор, файлы прикрепила, созвон перенесём на завтра». Руководитель ответил: «Ты как?» Я написала: «Нормально». Врать не хотелось, но объяснять не было сил.
Позвонила брату. Григорий у меня старший, живёт в соседнем доме. Он бывший егерь, потом в МЧС служил, сейчас на пенсии, подрабатывает в охотхозяйстве. Я говорю:
— Гриш, приезжай. Тут у меня…
Он не переспрашивал.
— Через десять минут.
И всё.
Гриша приехал быстро. Вошёл, разулся, прошёл на кухню. Увидел ноут, миску на полу, мой палец. Ничего не сказал. Достал из кармана пластырь, заклеил мне палец. Потом сел на табуретку, налил себе чаю. Остывшего. Спросил:
— Полицию вызвала?
— Нет ещё.
— Звони.
Я набрала 102. Пока ждала, Гриша сказал:
— Слушай, я тебе про медведя не рассказывал?
— Нет.
— Это реальная история из жизни, не байка. Году в девяносто восьмом я зимовал в тайге, километров сто от посёлка. Со мной был Рекс, лайка. Мы тогда на промысле были. Пошёл я по путику, проверять капканы. Рекс впереди бежит. Вдруг он как зарычит, шерсть дыбом. Я не сразу понял. А из-за бурелома поднимается медведь. Шатун. Не спит зимой, худой, злой. Встреча с медведем — это не то, что в кино показывают. Там всё быстро. Он на дыбы, ревёт. Я ружьё вскинул, а патрон в стволе один. Выстрелил. Попал в плечо. Медведь заорал, пошёл на меня. Рекс бросился. Вцепился ему в заднюю лапу. Медведь его отшвырнул. Я второй патрон перезарядить не успел. Думал, всё. Но Рекс снова вскочил, кровь на боку, и опять на медведя. Тот отвлёкся, я успел перезарядить, выстрелил в упор. Медведь упал. А Рекс подполз ко мне, лизнул руку и умер. Вот тебе преданность животных. Я его на сопке закопал. До сих пор иногда снится.
Гриша замолчал. Допил чай. Я сидела, не знала, что сказать. В коридоре уже топали. Полиция.
Двое. Старший лейтенант, такой плотный, с усами. И молодой, худой, с блокнотом. Клавдия Борисовна сразу запричитала:
— Слава богу! Товарищи! Она меня убить хотела! Я ей суп понесла, а она на меня с кулаками! Вы посмотрите, что с матерью сделали!
Игнат вышел в коридор, руки в карманах.
— Тут недоразумение, — говорит. — Мама неловко повернулась. Ну, пролила. Бывает.
Я показала ноут. Суп, осколки, жир на ковре. Старший лейтенант посмотрел, потом на Клавдию Борисовну.
— Гражданка, ваши документы.
— А зачем? — взвизгнула она. — Я потерпевшая! Это она! Она!
— Документы, — повторил он.
Клавдия Борисовна полезла в карман халата. Достала паспорт. Молодой взял, пробил по базе. Что-то там щёлкнуло. Он поднял глаза на старшего.
— Товарищ лейтенант.
Старший глянул в телефон. Потом на неё. И говорит:
— Смирнова Клавдия Борисовна, одна тысяча девятьсот пятьдесят первого года рождения?
— Ну я, — она вдруг стала меньше ростом. — И что?
— Вы в федеральном розыске. Мошенничество. Заявление от гражданки Петровой. И ещё аптечные дела. Поддельные рецепты.
Клавдия Борисовна побледнела. Игнат шагнул вперёд.
— Какие рецепты? Вы что, ошиблись. Мама, ты чего?
— Это она! — Клавдия Борисовна ткнула в меня пальцем. — Это всё она подстроила! Она меня подставила! Я больная женщина! У меня сустав!
— Пройдёмте, — сказал старший лейтенант.
— Сынок! — заорала она. — Игнат! Не дай им меня забрать! Я тебя растила! Я тебе всю жизнь!
Игнат стоял. Смотрел на мать. Потом на меня. Потом опять на мать. И ничего не сказал.
Молодой надел ей браслеты. Она дёрнулась, но куда там. Халат запахнулся, тапка слетела. Гриша поднял тапку, поставил у двери. Спокойно так.
— Вечером её и так ждал арест, — сказал старший лейтенант. — А вы ускорили. Спасибо за вызов.
Они вывели её на лестничную площадку. Дверь закрылась. В квартире стало тихо. Только телевизор в гостиной продолжал играть без звука. На экране бегали человечки с автоматами.
Игнат сел на пуф в коридоре. Обхватил голову руками. Я стояла, смотрела на него. Гриша пошёл на кухню, включил чайник. За окном уже темнело. Во дворе кто-то глухо стукнул дверью машины. И всё.
После того как за матерью закрылась дверь, Игнат ещё минут пять сидел на пуфе. Я стояла. Гриша гремел чашками. Телевизор в зале всё бегал.
Потом Игнат поднял голову.
— Ты специально? — спросил.
— Что специально?
— Ну, полицию. Ты знала, что у неё это. Про рецепты. Ты знала?
Я не знала. Честно. Но ему не обязана объяснять.
— Она вылила суп в ноут. Я вызвала. Всё.
— Можно же было без ментов. По-семейному.
— По-семейному — это когда мать не орёт «жри с пола». И когда муж не делает вид, что он в танке.
Игнат дёрнул щекой. Встал. Пошёл в спальню. Дверь не хлопнул, просто прикрыл. Но как-то так, что стало ясно: всё.
Гриша вышел из кухни, вытирая руки полотенцем.
— Чай будешь?
— Буду.
Мы сели на кухне. Я смотрела в стену. Гриша налил мне в большую кружку, ту, что с трещиной. Себе — в железную. Сахарницы не было, он достал песок в пакете, насыпал мне две ложки.
— Ты его не защищай, — сказал он.
— Я и не собиралась.
— И не гони пока. Сам уйдёт. Или останется. Но ты не гони.
— Почему?
— Потому что тогда он будет всю жизнь рассказывать, какая ты стерва. А так — сам решит. И сам будет виноват.
Я хмыкнула. Гриша всегда так. Коротко, без соплей.
— Слушай, — он отхлебнул чай, поморщился, что горячо. — Я тебе про выживание в лесу ещё не всё рассказал.
— Ты про медведя рассказывал.
— Про медведя — это одно. А выживание в лесу — это другое. Это когда ты неделю сидишь под кедром, жрёшь сухари, и ждёшь, когда тебя найдут. Или не найдут. Там не важно, сколько у тебя патронов. Важно, кто рядом. Рекс рядом был. Он меня вытащил. А если бы человек рядом был? Который ноет, что холодно, что жрать нечего, что ты его плохо кормишь? Я бы, наверное, сам его придушил. Или он меня. Вот и думай.
Он замолчал. Я тоже. За окном проехала машина, свет фар мазнул по занавеске. Гриша допил чай, встал, поставил кружку в мойку.
— Пойду я. Завтра заеду. Если что — звони. Дверь закрой на два оборота.
Он ушёл. Я закрыла дверь. Постояла в коридоре. Из спальни не было ни звука. Я прошла в кабинет, села за старый ноут. Открыла проект. Руки работали, голова нет. Я смотрела на строчки, но видела только жирную плёнку на клавишах. И запах этот — капуста, пластик, валерьянка.
Позвонила Людмила, сиделка. Я взяла.
— Инна Сергеевна? Здравствуйте. Я это, не приду больше. Вы уж извините. Клавдия Борисовна сказала, вы меня выгнали.
— Она сказала?
— Ага. И ещё сказала, что вы ей зарплату не отдали. Но я не поэтому. Я просто… не могу больше. Она мне угрожала. Говорила, что если я не буду ей деньги носить, она скажет, что я у неё украла. Я боюсь.
Я выдохнула.
— Людмила, вы не бойтесь. Она в полиции. Её задержали.
— Ой. — Пауза. — Совсем?
— Совсем.
— Ну слава богу. Извините. Я не должна так говорить. Но слава богу.
— Всё нормально. Вы ни в чём не виноваты. Если что — я вам напишу.
Положила трубку. На кухне тикали часы. Я посмотрела на время — почти двенадцать. Пошла в спальню. Игнат лежал на своей половине, отвернувшись к стене. Я легла на свою. Мы не сказали ни слова. Я слушала, как он дышит. Он не спал. Но притворялся. Я тоже притворилась.
Утром встала раньше. На кухне стояла вчерашняя кастрюля с супом. Я её вылила в унитаз. Потом взяла тряпку, вымыла пол в кабинете. Ковёр пришлось выбросить — жир не выводится. Я вытащила его на балкон, свернула, оставила там. Пусть лежит, пока не решу, что с ним делать.
Игнат вышел к завтраку. Побрился. Это было странно. Он не брился неделю. Сел за стол. Я поставила перед ним яичницу. Он посмотрел, но есть не стал.
— Ин.
— М.
— Я матери звонил. Ей адвокат нужен. Она ночь в камере провела.
— И что?
— Ты можешь денег дать? Ну, на адвоката.
Я поставила чашку. Не грохнула. Просто поставила.
— Нет.
— Ин, она же мать.
— Она вылила суп в мой ноутбук. И назвала меня карьеристкой. И до этого полгода вытирала об меня ноги. А ты смотрел телевизор.
— Я не знал, что делать.
— Ты и сейчас не знаешь.
Он встал. Задел локтем кружку. Чай разлился по столу. Игнат посмотрел на лужу, потом на меня. Взял салфетку, вытер. Медленно так. Потом сказал:
— Я, наверное, к матери поеду. После работы. Ну, то есть не после работы. Я не работаю. Короче, поеду.
— Езжай.
Он оделся. Долго искал ключи. Нашёл в куртке. В дверях обернулся.
— Ты меня не жди.
— Хорошо.
Дверь закрылась. Я осталась одна. Села на табуретку. Посмотрела на разлитый чай, который он вытер. На столе осталось мокрое пятно. Я не стала вытирать. Пусть.
Позвонил руководитель. Я ответила.
— Инна, привет. Ты как?
— Нормально. Проект сдадим сегодня. Я на старом ноуте.
— Да не про проект. Ты как вообще?
Я помолчала. Потом сказала:
— Свекровь арестовали. Муж уехал. Ковёр выбросила.
Он не засмеялся. Просто сказал:
— Понял. Если нужен день — бери. Без вычета.
— Спасибо.
Положила трубку. В окне было серое утро. Во дворе дворник скрёб лопатой асфальт. Я налила себе чай. Остывший. И стала думать, где купить новый ковёр. И надо ли.
Потом открыла ноут. Работа ждала.
