На тропе
Медведь
Чёрный смотрел не на Марину. Он смотрел ей за плечо, чуть выше головы. Улыбка сползла, лицо стало серым. Тот, который держал её за локоть, разжал пальцы. Не сразу, по одному. Марина почувствовала, как ноги стали ватными.
— Ты чего? — прошептал Денис.
Чёрный не ответил. Только медленно, очень медленно поднял руку — не показывать, а будто прикрыть себе рот. Из-за кустов, метрах в двадцати, вышел медведь. Не огромный, но и не маленький. Бурый, с мокрой после росы шерстью, с проплешиной на боку. Он стоял на тропе и нюхал воздух. Прямо там, где рассыпалась черника.
Денис сделал шаг назад. Ветка под ногой хрустнула так громко, что Марина вздрогнула. Медведь повернул голову. Не зарычал. Просто посмотрел. У него были маленькие глазки, и в них не было ни злобы, ни страха. Одно спокойное: «Чего надо?»
— Не беги, — выдавил Чёрный. — Не беги, кому сказал.
Денис побежал.
Он рванул не к джипу, а в сторону, через кусты. Медведь сорвался с места. Не за ним. Он сделал пару шагов к тропе, коротко ухнул, и этого хватило. Второй подручный, тот, что держал Марину, оттолкнул её в сторону и ломанулся следом. Чёрный матюгнулся, попятился, споткнулся о ведро. Черника под его ногами чавкнула. Он вскочил, добежал до джипа, дёрнул дверь. Ключи, видимо, были в замке. Мотор взвыл. Машина рванула задним ходом, врезалась в берёзу, хрустнула стеклом и уехала, виляя между сосен.
Марина осталась на тропе. Одна. С медведем.
Он был в пяти метрах. Стоял и смотрел, как она медленно, по сантиметру, отступает. В голове застучали отцовские слова: не смотри в глаза, не поворачивайся спиной, не беги. Говори. Голос, главное, голос.
— Тише, — сказала она. Сама не узнала свой голос. — Тише, мишка. Я уйду. Я не трону.
Медведь опустил голову. Понюхал ведро. Зацепил лапой, перевернул. Черника, которая осталась, посыпалась в траву. Он начал есть. Просто есть. Марина сделала ещё шаг назад. Потом ещё. Потом повернулась и пошла. Не быстро. Быстро нельзя. Но каждый шаг давался так, будто ноги были чужие.
Она шла, пока тропа не пропала. Только тогда обернулась. Медведя не было. Слышно было, как где-то трещит валежник. Может, он ушёл. Может, стоял за деревьями. Она не стала проверять.
Домой не по прямой
Ночь под елью
До деревни четыре километра. По прямой. Только где та прямая, когда темнеет? Марина сто раз ходила с отцом по этим местам. Он с детства учил её выживанию в лесу: как читать мох, где искать воду, что делать, если заблудилась. Тогда это было скучно. Сейчас в голове осталось не всё. Отрывочно. Мох с северной стороны. Ручей вниз к реке. К реке — значит, к мосту. К мосту — значит, к людям.
Она нашла ручей, когда уже почти стемнело. Воды попила прямо из ладоней, хотя отец говорил так не делать. Плевать. Горло горело. Руки тряслись. Телефон остался дома. Рация — тоже. Спички были. В кармане куртки, в маленьком пакетике, который отец заставил положить ещё утром. «Мало ли». Тогда она фыркнула. Сейчас чуть не заплакала от этих спичек.
Она не стала разводить костёр. Слишком заметно. Если те трое вернутся, огонь их приведёт. Если медведь рядом, тоже не лучше. Она залезла под большую ель, подгребла лапник, села на рюкзак, который, слава богу, остался на плечах. В рюкзаке была бутылка воды, кусок хлеба и яблоко. Она съела яблоко. Хлеб оставила.
Ночью лес не молчит. Он скрипит, щёлкает, вздыхает. Где-то ухнула сова. Потом опять треск. Марина вжималась в ствол и считала до ста. Потом ещё до ста. В какой-то момент услышала шаги. Мягкие. Не человеческие. Она затаила дыхание. Шаги приблизились. Остановились. Потом что-то тёплое ткнулось ей в руку.
— Найда? — прошептала Марина.
Собака лизнула ей лицо. Найда, отцовская лайка. Она была мокрая, язык набок, на шее обрывок поводка. Она вырвалась. Дома. Пока отец был на пожаре, она, видимо, скулила, бегала по двору, а потом сорвалась и пошла по следу. Марина обняла её, уткнулась в жёсткую шерсть и только тут разревелась. Найда терпела. Потом лизнула ещё раз и улеглась рядом, прижалась боком. Так теплее. Так не так страшно.
Утро
Чай на кухне
Она не помнила, как уснула. Проснулась от того, что Найда рычала. Тихо, горлом. Марина открыла глаза. Серый свет, туман, холод. Собака стояла, уши торчком, смотрела в сторону ручья. Марина прислушалась. Мотор. Далеко. Потом ближе. Потом голоса.
— Марина! Марина!
Отец.
Она выбралась из-под ели, чуть не упала — ноги затекли. Найда рванула на голос. Через минуту Марина увидела Павла. Он шёл быстро, насколько мог с больной ногой, за ним двое из заповедника. Лицо у отца было чёрное от копоти, глаза красные. Он ничего не сказал. Просто схватил её, прижал так, что рёбра хрустнули. Она тоже ничего не сказала. Только держалась за его куртку.
Потом был чай из термоса. Потом дорога. В деревне у ворот уже стояли люди. Кто-то ахал, кто-то крестился, кто-то сразу начал рассказывать, как всё было. А как было? Никто толком не знал. Говорили разное. Что Чёрный с подручными хотели её увезти. Что они напоролись на медведя. Что медведь гнал их до самой трассы. Что джип их нашли в кювете, а самих взяли к вечеру. Чёрный сначала говорил, что они просто мимо ехали. Потом, когда ему напомнили про Марину, замолчал. Денис сдал всё быстрее.
Марина сидела на кухне, пила чай с малиной и смотрела в окно. Найда лежала у её ног. Отец ходил из угла в угол, звонил, кому-то кричал в трубку, потом опять садился. За окном шумел дождь.
— Я же говорил, — сказал он наконец. — Одной нельзя.
— Пап.
— Что «пап»? Я же говорил.
— Говорил.
Он вздохнул. Долго молчал. Потом посмотрел на Найду.
— Она у меня полдня выла. Я её в сарай закрыл, а она дверь выломала. Представляешь? Дверь. Я её потом только у ручья нашёл, след взяла.
Марина опустила руку, погладила собаку по голове. Найда стукнула хвостом по полу.
— Вот она, преданность животных, — сказал отец. — Не то что некоторые.
— Некоторые — это я?
— Нет. Некоторые — это те, кого вчера в кювете взяли.
Он усмехнулся. Марина тоже. Впервые за сутки.
Позже, когда все ушли и дом затих, она лежала в своей комнате и слушала, как отец на кухне моет посуду. Тарелка звякнула о тарелку. Кран закрылся. Шаги. Дверь в его комнату скрипнула. Найда спала на полу, уткнув нос в лапы.
Марина смотрела в потолок. Та встреча с медведем была не в зоопарке и не в кино. Там всё по-другому. Там пахнет мокрой шерстью и черникой. Там не знаешь, чем закончится. И те трое не знали. Они думали, что они охотники. А оказалось, что они просто люди, которые побежали первыми.
Это была реальная история из жизни. В нашем посёлке её потом пересказывали по-разному. Кто-то прибавлял, что медведь был размером с трактор. Кто-то — что Марина сама его позвала. Никто не знал, как было на самом деле. Знала только она. И Найда. И, наверное, тот медведь, который доел чернику и ушёл своей дорогой.
На следующий день Чёрного и его друзей увезли. Марина их больше не видела. Отец поставил новый замок на калитку и запретил ей ходить в лес одной. Она не спорила. Только когда они снова пошли за ягодами — уже вместе, с Найдой и рацией, — она всё равно остановилась на той тропе. Посмотрела на кусты. Никого. Только черника в траве, примятая, но целая. Она нагнулась, собрала несколько ягод. Тёмных, крупных, с кислинкой. Положила в рот. И пошла дальше.
Следователь
На седьмой день приехал следователь. Молодой, в куртке не по погоде, с папкой под мышкой. Представился Ковалёвым. Марина наливала чай, а он всё крутил в руках ручку. То закроет, то откроет.
— Значит, вышли за черникой около девяти?
— Около девяти.
— Чёрный сразу заговорил?
— Сразу.
— Что именно сказал?
Марина повторила. Про ведро, про ягоды, про руку на локте. Ковалёв записал. Потом поднял глаза.
— А медведь? Вы уверены, что он был один?
— Один. Бурый. С проплешиной на боку.
— И он просто ел чернику?
— Не просто. Он смотрел. Потом Денис побежал, и он ушёл за ним. Ну, не за ним. В ту сторону.
Ковалёв кивнул. Отец сидел рядом, курил в форточку. Пепел стряхивал в блюдце. Найда лежала у печки, положив морду на лапы.
— Виктор Чёрный и Денис Сотников дают показания, — сказал Ковалёв. — Третий, Павел Мокрый, молчит. Чёрный говорит, что они хотели просто напугать. Мол, дочка лесника, отец всем недоволен, решили проучить.
Отец хмыкнул.
— Проучить. Трое одну. В четырёх километрах от деревни.
— Павел Андреевич, у вас конфликт с Хромовым был?
Отец затянулся. Дым пошёл в форточку.
— Был. И что?
— Ничего. Проверяем.
Когда Ковалёв ушёл, Марина закрыла за ним калитку. На улице моросил дождь. Мелкий, противный. Она вернулась на кухню. Отец всё сидел, смотрел в стол.
— При чём тут Хромов? — спросила она.
— Не твоё дело.
— Меня чуть не увезли. Значит, моё.
Он долго молчал. Потом затушил сигарету.
— Я ему лес не отдал. Он хотел делянку под вырубку. А там глухариный ток. Я не подписал.
— И он нанял Чёрного?
— Никто не докажет.
Что нашли на калитке
Вечером пришёл дядя Слава. Принёс банку сметаны и хлеб. Сели на кухне. Найда под столом выпрашивала колбасу. Дядя Слава отломил кусочек, но отец стукнул по столу:
— Не приучай.
— Да ладно. Она тебя вон как вытащила. Вернее, Марину. Вот она, преданность животных.
Найда ухо повела, но колбасу не получила.
— Слышал, Хромов в городе, — сказал дядя Слава. — Злой.
— Пусть злой, — ответил отец.
— Паша, это не хулиганы. Это предупреждение.
— Я понял.
Марина слушала из комнаты. Потом вышла.
— Может, в полицию ещё раз?
— Написал уже, — сказал отец.
Дядя Слава посмотрел на неё.
— Ты бы с Найдой ходила. И рацию бери. Это не кино, это реальная история из жизни. Тут всё по-настоящему.
Утром Марина пошла за хлебом. Открыла калитку и замерла. На штакетнике висела фанера. Кусок от ящика, криво отпиленный. А на нём гвоздём, крупно: «ЗАТКНИСЬ, ЛЕСНИК». Красной краской. Кто-то намазал щедро, капли застыли, как сопли.
Марина сорвала фанеру. Руки тряслись. Отец вышел на крыльцо, посмотрел, сказал:
— В дом.
Позвонил Ковалёву. Тот приехал через час. Забрал фанеру в пакет. Сказал, что проверят. Отец стоял над ним.
— Почерк? Ты Хромова проверь.
— Проверяем.
Утро в магазине
В магазине баба Нюра сразу подошла.
— Мариш, правда, что ты в лесу с медведем разговаривала?
— Правда.
— Вот дела. А Чёрный, говорят, штаны намочил.
Кто-то у полки засмеялся. Марина не стала. Взяла хлеб, молоко. Продавщица посмотрела на неё и тихо сказала:
— Ты это, не слушай никого. Они неделю назад про тебя другое говорили.
— Какое другое?
— Да разное. Люди.
Марина вышла. Найда ждала у крыльца. Мокрая от дождя. Уши торчком.
— Домой, — сказала Марина.
На кордоне
Дома отец собирался на кордон.
— Со мной пойдёшь.
— Я думала, ты запретил.
— Одну запретил. Со мной можно.
Найда уже стояла у двери. Пошли через двор, потом через старую вырубку. Отец показывал следы. Вот заяц, вот лиса прошла. Марина слушала. Потом он сказал:
— Я тебя выживанию в лесу учил. А ты рацию дома оставила.
— Ясно.
— Ничего не ясно. Ясно было бы — не пошла бы одна.
Она не спорила. Он прав.
На кордоне проверили кормушки. Всё цело. Отец записал в журнал. Марина смотрела на лес. Тот же лес, а другой. После встречи с медведем она стала смотреть иначе. Не как на картинку. Как на место, где всё по-настоящему.
Когда возвращались, Найда вдруг остановилась. Нос в землю, потом в сторону. Рыкнула. Отец положил руку на карабин. Из-за поворота вышел мужик. В камуфляже, с рюкзаком. Незнакомый. Увидел их, поднял руки.
— Мирные. Я грибник.
— Грибник? В заповеднике?
— Заблудился.
— Документы есть?
Мужик полез в карман. Марина держала Найду за ошейник. Собака не успокаивалась. Мужик достал паспорт. Всё в порядке. Отец вернул.
— Идите по этой тропе. Через два километра дорога.
Мужик кивнул, пошёл. Найда смотрела ему вслед. Отец тихо сказал:
— Запомни его.
— Думаешь?
— Ничего не думаю. Просто запомни.
Ночной звонок
Дома вечером Марина не могла уснуть. Телефон завибрировал. Незнакомый номер. Она взяла. В трубке молчание. Потом мужской голос, тихо:
— Дочка лесника?
Она сбросила. Руки холодные. Найда подняла голову. Марина погладила её. Телефон снова. Она выключила звук. Утром расскажет отцу. И Ковалёву. Пусть проверяют.
