Запах её духов
Лифт не работал. Восьмой этаж. Надежда поднималась пешком, и каждый шаг отдавался в висках. Не из-за усталости — из-за злости. Той самой, которая не кипит, а леденит. Когда руки холодные, а мысли — как лезвия.
«Кран потёк».
Господи, какая пошлость. Даже не удосужился придумать что-то оригинальное. Кран. В воскресенье утром. У бывшей жены. В тапочках.
Она остановилась на площадке между пятым и шестым этажами, присела на подоконник. В доме было тихо — воскресенье, все спят. Только где-то наверху хлопнула дверь и залаяла собака.
Телефон завибрировал. Андрей. Сбросила.
Снова вибрация. Сообщение: «Надя, дай объяснить. Ты всё не так поняло».
Даже текст набрал криво. От волнения или от спешки? Какая разница.
Она просидела на подоконнике минут пятнадцать. Просто смотрела в стену напротив — облупившаяся краска, следы детских пальцев, чья-то надпись шариковой ручкой: «Ленка дура». Интересно, сколько лет этой надписи? Может, Ленка уже давно выросла, замуж вышла, детей родила. А «дура» осталась.
Надежда усмехнулась. Потом встала и пошла дальше.
Дома было тихо. Слишком тихо для квартиры, в которой ночевали двое детей. Она прошла в гостиную — диван аккуратно застелен, конструктор сложен в коробку, рюкзаки стоят у стены. Мальчики постарались. Или Андрей заставил.
На кухне на столе стояла немытая чашка из-под кофе. Его чашка. С характерным сколом на ручке — он всегда брал именно эту, хотя в шкафу полно целых. Привычка. У всех свои привычки. У кого-то — чинить краны по выходным.
Она машинально взяла чашку, повертела в руках и поставила обратно. Мыть не стала.
В спальне открыла шкаф. Его вещи висели на левой половине — рубашки, джинсы, свитер, который она подарила на Новый год. Провела рукой по рукаву. Мягкий. Тёплый. Куплен с любовью три месяца назад. А теперь от него пахнет чужими духами.
Нет, она не нюхала. Просто знала, что пахнет. Потому что иначе и быть не может.
Села на кровать и набрала Риту.
— Алло? Ты чего в такую рань? — голос у подруги был сонный, но уже встревоженный. Рита всегда чувствовала беду за версту.
— Он привёз близнецов в среду. С вещами. Сказал — на месяц, может, на три. А сегодня я застукала его у Кристины. В тапочках. Чинит кран.
Пауза. Потом Рита выдохнула:
— Я сейчас приеду.
— Не надо. Просто скажи, что я не сошла с ума.
— Ты не сошла. Ты слишком долго терпела. Я тебе год назад говорила — присмотрись к нему. Вспомни, сколько раз он «уходил к другу» и возвращался под утро? А ты верила.
— Я не верила. Я просто не хотела проверять.
— Ну вот, проверила. Что будешь делать?
Надежда посмотрела на телефон в руке. Потом на открытый шкаф. Потом на фотографию на тумбочке — они с Андреем на море, два года назад. Счастливые. Якобы.
— Я не знаю. Пока не знаю. Мальчики у Галины Павловны. Андрей у Кристины. А я здесь.
— Одна?
— Одна. Но это не самое страшное, Рит. Самое страшное — он притащил детей в мой дом, даже не спросив. Поставил перед фактом. Как будто я — пустое место. Как будто моё мнение ничего не стоит.
— А оно стоит?
— Раньше мне казалось, что да. Теперь — сомневаюсь.
Они помолчали. Рита первой нарушила тишину:
— Слушай, у меня есть знакомая риелтор. Хорошая, без обмана. Может, тебе пока прицениться? Просто чтобы понимать варианты.
— Ты хочешь, чтобы я продала квартиру?
— Нет. Я хочу, чтобы ты понимала, что у тебя есть варианты. Квартира твоя — это факт. Прописан он у тебя?
— Прописан. Полгода назад прописала. Дура.
— Не дура. Просто доверяла. Но теперь — всё, Надюш. Доверять можно только фактам. А факты такие: мужик привёз детей от первого брака без спроса, врёт матери, врёт тебе, и по выходным «чинит краны» у бывшей. Это не семья. Это цирк.
— Шапито, — поправила Надежда и неожиданно для себя улыбнулась. — Передвижной цирк шапито. Только клоуны несмешные.
— Вот именно. Ладно, давай я всё-таки приеду. Куплю круассанов, сварю кофе. Ты хоть завтракала?
— Нет.
— Тогда жди. Через час буду.
Рита положила трубку. Надежда ещё немного посидела на кровати, потом встала и пошла в ванную. Умылась холодной водой. Посмотрела на себя в зеркало.
Тридцать восемь лет. Нормальное лицо. Никаких морщин, кроме «гусиных лапок» у глаз — но они даже красят. Волосы русые, собраны в небрежный пучок. Не красавица, но и не уродина. Обычная женщина. Таких — миллионы. И каждая думает, что её история — уникальна. А на деле — типовой сценарий.
«Ты кого привёл в мой дом?»
Фраза всё ещё звучала в голове. Он тогда даже не удивился. Не смутился. Просто прошёл мимо и поставил сумки на пол. Как будто так и надо. Как будто она — администратор в гостинице, а не жена.
И дети. Матвей и Тимур. Хорошие мальчишки. Семь лет, погодки. Когда она познакомилась с Андреем, им было по пять — смешные, шумные, с вечно разбитыми коленками. Она их сразу приняла. Не потому что обязана — просто они были частью его. А она любила его. Тогда любила.
Теперь — сложнее.
Она вышла из ванной и прошла на кухню. Поставила чайник. Достала две чашки — на случай, если Рита действительно приедет. Хотя та обычно опаздывает минимум на полчаса.
Чайник закипел. Надежда заварила чай, села за стол и уставилась в окно.
За окном была обычная воскресная жизнь. Соседка с пятого этажа выгуливала таксу. Дворник мел тротуар. Двое подростков сидели на лавочке и громко обсуждали какую-то компьютерную игру.
Обычная жизнь. У всех. Кроме неё.
Она взяла телефон и открыла фотографии. Вот они на даче у Галины Павловны — шашлыки, прошлогодний май. Андрей в дурацком фартуке с надписью «Шеф-повар». Мальчики с сачками для бабочек. Она сама — в панаме и солнцезащитных очках. Выглядит счастливой.
А была ли?
Она попыталась вспомнить тот день. Жарили мясо, играли в бадминтон, вечером жгли костёр. Вроде бы всё хорошо. Но сейчас, прокручивая в памяти, она вдруг вспомнила деталь, на которую тогда не обратила внимания.
Андрей постоянно отходил в сторону с телефоном. Говорил — по работе. Она верила.
А ещё он уехал на час раньше — «забыл важные документы в городе». И вернулся уже затемно. С пустыми руками. Сказал, что документов не нашёл, видимо, в офисе оставил. Она поверила.
Господи, сколько раз она верила?
Надежда пролистала дальше. Новый год. Андрей в костюме Деда Мороза — но это не он, это его друг Сергей. Сам Андрей должен был быть Снегурочкой, но в последний момент передумал и остался в обычном свитере. Сказал — горло болит, не хочет наряжаться. Она поверила.
А потом он ушёл «подышать свежим воздухом» и пропал на сорок минут. Вернулся румяный, но не от мороза — от алкоголя. От него пахло коньяком, хотя за столом они пили только шампанское. Она спросила. Он сказал — встретил соседа, выпили по рюмке за праздник. Она поверила.
Теперь все эти мелкие нестыковки складывались в одну картину. Как пазл, который ты собираешь задом наперёд — сначала кажется каша, а потом вдруг проступает рисунок.
В дверь позвонили.
Надежда вздрогнула. Посмотрела на часы — прошло сорок минут. Рита? Или Андрей?
Она подошла к двери, глянула в глазок. Рита. С пакетом круассанов и бутылкой вина.
— Ты с ума сошла? Вино в одиннадцать утра? — Надежда открыла дверь.
— Не вино, а антидепрессант, — Рита прошла на кухню, по-хозяйски выставила бутылку на стол. — Красное полусладкое. Лечит душевные раны лучше любого психолога.
— Я не пью в такое время.
— А ты и не пей. Я выпью. За твоё здоровье и за скорейшее исчезновение Андрея из твоей жизни.
Рита разлила вино по чашкам — бокалов под рукой не оказалось.
— Рассказывай подробности. Только честно. Без «я сама разберусь» и «это не твоё дело».
Надежда взяла круассан, отломила кусочек и положила обратно. Есть не хотелось.
— Я поехала к Галине Павловне. Оставила мальчиков. Потом — по адресу, который она дала. Поднимаюсь на четвёртый этаж, звоню. Дверь открывает Андрей. В домашнем. С видом кота, который только что сожрал сметану.
— Прям в домашнем? В халате? — Рита аж подалась вперёд.
— Нет. Джинсы, футболка. Но без носков. И тапочки. Клетчатые такие, новые. Не наши.
— Откуда знаешь, что не ваши?
— Потому что я покупала ему тапочки. Синие, с белой окантовкой. А эти — серо-красные. Чужие.
Рита присвистнула.
— Ничего себе детектив. Ты прям Шерлок Холмс в юбке.
— Я не Шерлок. Просто у меня хорошая память на детали. Особенно когда мне врут.
— И что он сказал?
— Сказал, что чинил кран.
— И ты поверила?
— Рита, я не знаю, чему верить. Может, действительно кран. Может, они просто разговаривали. Может, он помогал ей с детьми.
— Без носков?
Надежда замолчала. Рита отпила вино и продолжила:
— Слушай, я не хочу тебя накручивать. Но давай посмотрим правде в глаза. Мужик врёт матери. Врёт тебе. Привозит детей без предупреждения. А ты его застаёшь у бывшей жены в воскресенье утром. Что тут можно не понять?
— Я всё понимаю. Просто…
— Просто что?
— Просто я не хочу, чтобы это было правдой.
Рита поставила чашку на стол и взяла Надежду за руку.
— Надюш, я тебя очень люблю. Ты моя лучшая подруга уже пятнадцать лет. И я скажу тебе то, что ты сама себе боишься сказать. Этот мужик тебя не ценит. Не уважает. И, скорее всего, не любит. Может, когда-то любил, но сейчас — нет. Потому что когда любят, так не поступают.
— А как поступают?
— По-разному. Но точно не врут. И точно не ставят перед фактом. И уж точно не «чинят краны» у бывшей, пока жена сидит с его детьми.
Надежда высвободила руку и подошла к окну. Во дворе всё так же мела метла дворника, всё так же гуляла такса. Мир не изменился. Изменилась только её жизнь.
— Знаешь, что самое обидное? — сказала она, не оборачиваясь. — Самое обидное, что я была готова. Готова к тому, что дети будут жить с нами. Неделю, месяц, год — неважно. Я люблю Матвея и Тимура. Они хорошие. Не виноваты, что у них такие родители.
— А он?
— А он даже не спросил. Просто привёз и поставил перед фактом. Как будто я — мебель. Как будто моё согласие не требуется.
— Потому что для него оно и не требуется, — Рита подошла сзади и положила руку ей на плечо. — Он привык, что ты всё принимаешь. Все его выходки. Все его опоздания. Все его «дела». Ты ни разу не устроила скандал. Ни разу не сказала «нет». Вот он и решил, что можно всё.
— А теперь?
— А теперь ты сказала «нет». И он испугался. Поэтому и орёт, и бегает, и придумывает дурацкие оправдания. Он понял, что ты не просто удобная жена. Ты — человек. Со своим мнением. И это мнение ему не нравится.
Надежда повернулась. Глаза у неё были сухие — она не умела плакать при людях. Только ночью, в подушку, когда никто не видит.
— Что мне делать, Рит?
— Для начала — понять, чего ты хочешь. Не он. Не его мама. Не дети. Ты.
— Я хочу, чтобы он перестал врать.
— А он перестанет?
Надежда задумалась. Потом покачала головой:
— Нет. Наверное, нет. Он врёт всем. Маме, мне, Кристине. Он привык. Для него это как дышать.
— Тогда следующий вопрос. Ты готова жить с человеком, который постоянно врёт?
— Я уже живу. Три года.
— Это не ответ. Ты готова жить так дальше? Ещё три года? Пять? Десять? Просыпаться каждое утро и гадать — где он, с кем, что скрывает?
Надежда села обратно за стол и всё-таки взяла круассан. Откусила. Жевать было трудно — во рту пересохло.
— Знаешь, я ведь думала об этом. Не вчера, не сегодня. Давно. Месяца три назад, когда он в очередной раз «задержался на работе», а потом от него пахло женскими духами. Я тогда сказала себе — показалось. Но…
— Но не показалось.
— Да. Не показалось.
Они замолчали. Рита допила вино и налила ещё. Надежда пила чай. Остывший, невкусный.
— У тебя есть план? — спросила Рита.
— Пока нет. Я хочу сначала поговорить с Галиной Павловной. Она единственный адекватный человек в этой семейке. И с мальчиками. Я не хочу, чтобы они страдали.
— Они и так страдают. Их мать сплавила, отец врёт, бабушка в шоке. Ты — единственная, кто о них думает.
— Поэтому я и не могу просто выставить их за дверь. Они не виноваты.
— А ты виновата?
Надежда не ответила. Она взяла телефон и набрала свекровь.
— Галина Павловна, как мальчики?
— Хорошо, Надюша. Блинчики съели, теперь мультики смотрят. А ты как?
— Нормально. Я… я видела Андрея.
— Где? — голос свекрови напрягся.
— У Кристины. Я поехала к ней поговорить, а дверь открыл он. В тапочках. Сказал, что чинит кран.
В трубке повисла тишина. Потом Галина Павловна тяжело вздохнула.
— Надя, я не знаю, что тебе сказать. Я родила его, вырастила, а теперь не узнаю. Он мне чужой стал. Врёт, изворачивается. Я ведь тоже подозревала, что он к Кристине ходит. Но боялась тебе говорить.
— Почему?
— Потому что ты — лучшее, что с ним случилось. Я надеялась, что он одумается. Что ты его изменишь.
— Людей не меняют, Галина Павловна. Они или сами меняются, или нет.
— Ты права. Ты во всём права. А я — старая дура. Думала, что семью нужно сохранять любой ценой. Прости меня.
— Вам не за что извиняться. Вы замечательная бабушка и хороший человек. А Андрей… Он взрослый мальчик. Пусть сам отвечает за свои поступки.
— Что ты будешь делать?
— Пока не решила. Пусть мальчики побудут у вас до вечера, ладно? А завтра я что-нибудь придумаю.
— Конечно, Надюша. Сколько нужно, столько и пробудут. Ты только береги себя.
Надежда положила трубку и посмотрела на Риту.
— Ну вот. Ещё один человек в курсе.
— И что Галина Павловна?
— Переживает. Она хорошая. Жаль, что сын у неё — такое дерьмо.
— Не дерьмо, — неожиданно возразила Рита. — Просто слабый. Слабые люди всегда врут. Им кажется, что так проще. А на самом деле — только хуже.
— Ты у нас философ?
— Я у вас парикмахер. А парикмахеры знают жизнь получше иных профессоров. К нам бабы приходят и такое рассказывают — хоть книгу пиши.
— Напиши.
— Может, и напишу. Когда на пенсию выйду. А пока давай думать, что тебе делать.
Они просидели на кухне до обеда. Обсудили всё — от возможного развода до практических вопросов. Квартира. Имущество. Прописка. Рита знала кучу историй — и про то, как жёны выгоняли мужей, и про то, как мужья годами жили на два дома.
— Самое страшное, — сказала она, — это не измена. Это неуважение. Измена — это следствие. А причина — именно неуважение. Когда тебя не считают за человека. Когда твоё мнение — пустой звук. Когда ты — просто функция. Удобная функция.
— Какая функция?
— Ну, смотри. Ты даёшь ему жильё. Ты сидишь с его детьми. Ты создаёшь уют. Ты закрываешь глаза на его загулы. Что ещё нужно? Идеальная жена. Бесплатная домработница с функциями няни и секретаря.
— Звучит обидно.
— Потому что это правда. Обидная, но правда. Он тебя не любит, Надюш. Он тебя использует. Разницу чувствуешь?
Надежда кивнула. Она чувствовала.
В дверь позвонили.
На этот раз это был Андрей. Она узнала его звонок — резкий, длинный, требовательный. Так звонят только те, кто уверен, что им обязаны открыть.
— Откроешь? — спросила Рита.
— Открою. Но ты будь рядом.
Надежда подошла к двери и отперла замок.
Андрей ворвался в прихожую, как ураган. Красный, взъерошенный, с бегающими глазами.
— Ты зачем матери позвонила?! Она мне такой скандал устроила!
— А ты зачем мне устроил скандал? — спокойно ответила Надежда. — Или скандалы — это только твоя привилегия?
— Я не устраивал! Я просто привёз детей! Это мои дети, понимаешь? Мои!
— Понимаю. Поэтому я их приняла, накормила, уложила. А ты где был в это время? Кран чинил?
Он осёкся. Открыл рот, закрыл. Потом заметил Риту, стоящую в дверях кухни, и нахмурился.
— А эта что здесь делает?
— Эта меня поддерживает. В отличие от тебя.
— Надя, давай поговорим без свидетелей.
— Нет. При Рите. Мне нечего скрывать. А тебе?
Он прошёл в комнату, сел на диван и обхватил голову руками.
— Ты всё не так поняла.
— Что именно? Что ты был у Кристины в воскресенье утром? Что от тебя пахнет её духами? Что ты врёшь матери? Что ты притащил детей, даже не спросив меня? Что из этого я поняла не так?
— Кристина попросила помочь! У неё действительно потёк кран!
— И ты поехал в восемь утра? В воскресенье? Без инструментов?
— Инструменты были у неё! От прежнего хозяина!
— Андрей, прекрати. Ты выглядишь жалко.
Он замолчал. Долго смотрел в пол. Потом поднял глаза — и Надежда увидела в них то, чего не ожидала. Страх. Самый обычный, животный страх. Страх потерять всё.
— Я не хочу тебя терять, — тихо сказал он.
— А я тебя уже потеряла, — ответила она. — Может, не сегодня. Может, даже не вчера. Но потеряла. Ты сам всё разрушил.
— Что ты хочешь?
— Я хочу, чтобы ты съехал. Сегодня. Сейчас.
— Куда?! У меня ничего нет! Квартира твоя, машина твоя…
— Машина — моя, — поправила она. — И квартира — моя. Но это не значит, что ты — нищий. У тебя есть мать. У тебя есть Кристина. У тебя есть работа. Снимешь квартиру. Или поживёшь у кого-то из них.
— Ты не можешь меня выгнать. Я здесь прописан.
— Прописан — не значит владелец. Юридически ты никто. Я дала тебе временную регистрацию и могу её аннулировать. Ты этого хочешь? Или уйдёшь по-человечески?
Андрей перевёл взгляд на Риту. Та пожала плечами:
— Я здесь просто мебель. На меня не смотри.
— Надя, давай не рубить. Я признаю — я был неправ. Я должен был предупредить. Должен был спросить. Но я не знал, как. Я боялся, что ты откажешь.
— И правильно боялся. Потому что я должна была отказать. Или хотя бы обсудить условия. Но ты лишил меня этого права. Ты просто поставил меня перед фактом. Как будто я — мебель. Как будто моё мнение ничего не стоит.
— Это не так!
— Именно так. И всё, что ты делал последние месяцы, — подтверждает это. Ты врал. Ты пропадал. Ты тратил деньги неизвестно куда. Я закрывала на это глаза, потому что любила. Но теперь…
Она замолчала, подбирая слова.
— Теперь я не хочу закрывать глаза. Я хочу открыть их — и увидеть правду. Какой бы она ни была.
Андрей встал. Подошёл к ней. Попытался взять за руку. Она отдёрнула.
— Надя, я люблю тебя.
— Не верю.
— Почему?!
— Потому что любовь — это не только слова. Это поступки. А твои поступки говорят обратное.
Он замер. Потом как-то обмяк, сдулся, стал меньше ростом.
— Что ты хочешь, чтобы я сделал?
— Я уже сказала. Съедь. Дай мне время подумать. Если захочешь вернуться — будем разговаривать на моих условиях.
— Каких условиях?
— Честность. Полная. Во всём. Где ты, с кем, на сколько. Если ты идёшь к Кристине — говоришь. Если у тебя проблемы — говоришь. Если ты хочешь привезти детей — спрашиваешь. Не ставишь перед фактом. Спрашиваешь.
— Это как тюрьма.
— Нет. Это как брак. Нормальный брак, где двое взрослых людей уважают друг друга. Если ты считаешь это тюрьмой — нам не по пути.
Рита кашлянула.
— Можно мне вставить слово?
— Валяй, — разрешила Надежда.
— Андрей, я тебя знаю три года. Ты неплохой мужик. Но ты — эгоист. Ты привык, что всё вертится вокруг тебя. Мама любит, жена терпит, бывшая звонит. А тут вдруг — бац. Оказывается, люди тоже имеют мнение. И это мнение тебе не нравится. Но так бывает. Взрослей.
— Я взрослый.
— Нет. Взрослый — это тот, кто отвечает за свои поступки. А ты — как ребёнок. Сначала делаешь, потом думаешь. Или вообще не думаешь. Это не взрослость. Это инфантилизм.
Андрей хотел возразить, но осёкся. Посмотрел на Надежду.
— Ты правда хочешь, чтобы я ушёл?
— Правда.
— Прямо сейчас?
— Прямо сейчас. Собери вещи и уйди.
Он кивнул. Молча пошёл в спальню. Через полчаса вышел с сумкой — той самой, с которой приехал три года назад. Надежда стояла в коридоре и смотрела, как он обувается.
— Я буду у матери, — сказал он, не поднимая глаз.
— Хорошо. Мальчики тоже у неё. Увидишься с ними.
Он замер, держась за ручку двери.
— Надя… Спасибо тебе. За всё.
— Не за что. Это было взаимно.
Она закрыла дверь. Прислонилась спиной к стене и закрыла глаза.
— Ну вот, — сказала Рита. — Теперь можешь поплакать.
— Не хочу.
— А надо. Выпусти пар. Иначе взорвёшься.
Надежда открыла глаза. Посмотрела на подругу. И вдруг улыбнулась — неожиданно для себя.
— Ты знаешь, мне… легче. Правда. Как будто зуб вырвали. Больно, но уже не ноет.
— Это пройдёт. И зуб пройдёт, и боль. А жизнь останется.
— А жизнь останется, — повторила Надежда.
Они вернулись на кухню. Чай остыл окончательно. Рита разлила остатки вина.
— Давай за тебя. За новую жизнь.
— Рано.
— Не рано. В самый раз. Ты сегодня сделала самое трудное — сказала «нет». Дальше будет легче.
Они чокнулись чашками. Надежда сделала глоток. Вино было терпким и немного горьким — как раз под настроение.
— Знаешь, я всё думаю о мальчиках, — сказала она. — Они ведь не поймут. Папа ушёл. Тётя Надя какая-то грустная. Бабушка нервничает.
— Они и не должны понимать. Они маленькие. Для них главное — чтобы их любили. А ты их любишь.
— Люблю.
— Ну вот. Остальное приложится. Может, ты и не родная мать, но ты — тот человек, который о них заботится. Это важнее генетики.
Надежда задумалась. Потом взяла телефон и набрала Галину Павловну.
— Алло? Надюша?
— Я попросила Андрея уйти. Он сейчас едет к вам.
Пауза. Потом вздох — тяжёлый, материнский.
— Я так и думала, что этим кончится. Ты правильно сделала. Может, хоть теперь задумается.
— Мальчики как?
— Играют. Всё хорошо. Приезжай, если хочешь.
— Приеду. Через час.
Она положила трубку и встала.
— Поехали со мной? — спросила Риту.
— К свекрови? Нет уж. Увольте. Это ваш семейный междусобойчик. Я лучше домой. Но ты звони, если что. В любое время.
— Спасибо, Рит.
— Не за что. На то и подруги.
Они обнялись в прихожей. Рита ушла. Надежда осталась одна.
В квартире было тихо. Слишком тихо. Она прошла по комнатам, поправила плед на диване, убрала чашки в посудомойку. Автоматические действия. Руки заняты — голова свободна.
На полке в гостиной стояла фотография — они с Андреем на фоне Эйфелевой башни. Прошлогодний отпуск. Она тогда впервые была в Париже. Он — уже третий раз. Показывал ей город, водил по кафешкам, смешил. Всё было хорошо. Или казалось.
Она взяла фотографию, повертела в руках. Потом положила обратно — лицом вниз. Не выбросила. Просто перевернула.
Через час она уже сидела на кухне у Галины Павловны. Пахло блинчиками и ванилью. Мальчики играли в комнате — их смех доносился сквозь приоткрытую дверь.
Андрей сидел напротив. Молчал. Смотрел в стол.
Галина Павловна разливала чай.
— Ну что, — сказала она. — Давайте поговорим. Как взрослые люди.
— Давайте, — согласилась Надежда.
И они заговорили.
Говорили долго. Часа три. С перерывами на чай, на паузы, на молчание. Андрей сначала оправдывался, потом злился, потом — ближе к вечеру — заплакал. Впервые за всё время, что Надежда его знала.
— Я не знаю, что делать, — сказал он, утирая слёзы. — Я запутался.
— Это не оправдание, — ответила Надежда. — Но это начало. Признать, что ты запутался, — это первый шаг. Даль
