Первый свидетель
За забором стоял старик. Не прятался, не подходил. Просто оперся на штакетник и смотрел, как она воюет с поленом. В резиновых сапогах, в телогрейке, шапка-ушанка не по погоде. В зубах папироса. Пальцы жёлтые.
Марина вытерла лоб. Топор торчал в чурбаке, как в пне. Руки тряслись.
— Чего? — спросила она резче, чем хотела.
Старик вынул папиросу.
— Да ничего. Смотрю, как ты его мучаешь.
— Я не мучаю. Я колю.
— Ага. Дрова это любят. Особенно когда по голове не попадают.
Она хотела ответить, но получилось только выдохнуть. Старик открыл калитку, подошёл. Не торопясь. Взял топор, выдернул одним движением. Покрутил в руке.
— Топор — он не сила. Он угол. Вот сюда смотри. — Он поставил чурбак, развернул его. — Ноги шире. Локти не разбрасывай. Не замахивайся, как на медведя. Ты не медведя пугаешь, ты дерево бьёшь. Коротко. Резко. Поняла?
Она кивнула. Он протянул топор. Марина встала как надо. Первый раз — мимо. Второй — топор вошёл в полено, но не расколол. Третий — полено разлетелось на две половинки. Одна упала в траву.
— Ну, — сказал старик. — Жить будешь.
— Марина.
— Григорий. Через дорогу. Слева. Там ещё собака во дворе, не бойся, она на цепи. Зорька. Корова. Не собака. Собака — Лая.
Он закурил снова. Марина вытерла ладони о штаны.
— Андрей не говорил про вас.
— А чего ему говорить. Я не достопримечательность. — Григорий посмотрел на её руки. — Перчатки возьми. В сарае, в ящике. Хозяйские. Не то к вечеру ладони в кровь.
Она не пошла за перчатками. Села на скамейку. Он сел рядом. Так они и сидели: она с красными ладонями, он с папиросой. Потом он сказал:
— Городская, значит.
— Городская.
— За мужем?
— За мужем.
— Ну-ну. Тут бабы долго не держатся. — Он сказал это без злобы, просто как факт. — Не в обиду. Зима тут злая. Дороги нет. Света нет. Мужики пьют.
— Я не баба, — сказала Марина.
Григорий хмыкнул.
— Я жена.
Он посмотрел на неё внимательнее. Потом на топор. Потом куда-то в сторону леса.
Про Лаю и медведя
— У меня жена тоже городская была, — сказал он. — Из Иркутска. Пять лет прожила. Потом уехала. Не со зла. Просто не смогла. Тут не все могут.
Марина молчала.
— А я остался. С Лаей. Лая — это собака. Лайка. Ей уже девять. Или десять. Считал когда-то, потом сбился. Она у меня с щенка. — Он затянулся. — Вот хочешь, расскажу? Это реальная история из жизни, не байка. Я её Андрею рассказывал, он не поверил.
— Расскажите.
Григорий долго молчал. Потом начал:
— Пошёл я на дальний участок. За реку, за избушку. Осенью. Мне тогда сказали: там делянка нехоженая. Я пошёл один. Лаю взял. Она ещё молодая была, дурная. Бегала, нюхала всё. Я с ружьём. Но ружьё — это так. От комаров.
Он усмехнулся.
— Иду по тропе. Вдруг Лая встала. Шерсть дыбом. Рычит. Я не сразу понял. Думал, заяц. Потом слышу — треск. Не заяц. Поднимаю голову, а он стоит. Метрах в десяти. Медведь. Большой. Не то чтобы огромный, но мне хватило. Стоит на задних лапах. Морда ко мне. Я ружьё с плеча — а руки не слушаются. Он шаг делает. Я выстрелил. В воздух. Думал, отпугну. Куда там. Он только голову повернул. И тут Лая. Она как бросится. Маленькая, а кинулась ему в ноги. Он от неё отмахнулся. Она отлетела. Я закричал. Потом не помню. Очнулся — лежу в яме. Нога в корнях застряла. Ружьё в стороне. Медведя нет. Лая рядом. Вся в крови. Но рядом.
Марина сидела не шевелясь.
— Я до избушки два дня шёл. Нога. Кровь. Я думал, всё. Не дойду. Лая не уходила. Куда я, туда и она. Ночью легла мне на ноги. Грела. Я ей говорю: иди, мол, иди. Она не идёт. Вот где было выживание в лесу. Не в книжках. Два дня. Я воду из лужи пил. Она тоже. Потом вышел. Еле. Меня в райцентр увезли. Лая месяц хромала. Но выжила.
Он докурил.
— Вот и вся преданность животных. Не в кино. В тайге. Там всё по-настоящему. Я после этого ружьё в руки не брал. Ну, так. От волков только.
— А медведь?
— А что медведь. Ушёл. У нас с ним встреча с медведем была. Один раз. И хватит.
Вечером
Григорий ушёл. Марина доколола оставшиеся чурбаки. Руки горели. Она нашла в сарае перчатки. Старые, растянутые, с дырой на большом пальце. Но лучше, чем ничего.
К вечеру она сложила дрова в поленницу. Криво, конечно. Не как у Андрея. Но стояла.
Андрей вернулся затемно. Мокрый, уставший. Вошёл во двор, остановился. Посмотрел на поленницу. Потом на Марину. У неё были волосы, выбившиеся из хвоста, грязные штаны, и руки в перчатках.
— Ты? — спросил он.
— Я.
Он подошёл. Снял с неё перчатку. Увидел волдыри. Нахмурился.
— Зачем?
— Надо было.
— Я бы сам.
— Ты бы сам, — согласилась она. — А я вот.
Он ничего не сказал. Притянул её к себе. От него пахло бензином, лесом и мокрой одеждой. Она уткнулась носом в куртку.
— Григорий приходил, — сказала она.
— Старик? Ну. Он нормальный. Только молчит много.
— Он про медведя рассказывал.
Андрей отстранился.
— Опять? Он эту историю всем рассказывает.
— Мне не всем.
Андрей посмотрел на неё. Потом на дом. В окне горел свет. Она сама зажгла лампу.
— Есть будешь? — спросила она.
— Буду.
Они пошли в дом. За столом Марина ела суп. Андрей смотрел, как она держит ложку. Пальцы были обмотаны пластырем. Он не смеялся.
— Я сыроварню хочу, — сказала она вдруг.
— Чего?
— Сыроварню. Молоко у Григория. У него Зорька. Я сегодня видела. Он сказал, молоко есть. Я могу делать сыр. Не на продажу сначала. Для себя. Для посёлка. Попробую.
Андрей отложил ложку.
— Ты серьёзно?
— А похоже, что я шучу?
Он молчал. За окном трещал дизель-генератор. Где-то далеко завыла собака. Не Лая. Другая.
— Ты сначала руки вылечи, — сказал Андрей.
— Вылечу.
— И перчатки нормальные купи.
— Купи.
Он вздохнул. Но в глазах у него что-то дрогнуло. Может, злость. Может, что-то другое.
— Ладно, — сказал он. — Завтра сходим к Григорию. Спросим про молоко.
Марина кивнула. Достала из печки чайник. Налила ему и себе. Чай был крепкий, почти чёрный. Она пила и смотрела в окно. Там, за стеклом, стояла тайга. Тёмная, большая. И впервые за эти дни Марина не чувствовала, что она чужая.
Утром она пойдёт к Зорьке. И, может, к зиме в подвале будет стоять первая головка сыра. Или не будет. Как получится.
Утро
Марина проснулась раньше Андрея. В доме было холодно. Печка почти погасла. Она подкинула дров, как учил Григорий — шалашиком. Спички, лучина. Зашипело, занялось. Она стояла, смотрела на огонь. Руки ещё болели, но уже не так.
Андрей вышел, заспанный, в майке. Посмотрел на печку.
— Сама?
— Сама.
Он хмыкнул. Умылся из рукомойника. Вода ледяная. Завтракали молча. Хлеб, масло, чай. Андрей собирался на делянку.
— Ты точно к Григорию? — спросил он.
— Точно.
— Ну смотри. Он может послать.
— Не пошлёт.
Андрей ушёл. Марина надела куртку, резиновые сапоги. Взяла ведро. Пошла через дорогу.
У Григория
Калитка скрипнула. Во дворе Лая залаяла, но не зло. На цепи. Марина остановилась, подождала. Григорий вышел из сарая. В руках — старое ведро. Увидел её.
— Чего пришла?
— За молоком.
— Денег нет.
— Я не за деньгами. Я за молоком. Сыр делать.
Григорий посмотрел на неё. Долго.
— Сыр.
— Сыр.
Он сплюнул.
— Пошли.
Зорька стояла в стайке. Большая, коричневая, с белым пятном на боку. Жевала сено. Григорий дал Марине скамейку.
— Садись. Слева. Руки мой. Вот тут. — Он показал, как доить. — Не тяни. Сжимай. Кулаком. Не пальцами. Поняла?
Марина села. Первая струя ударила в ведро. Потом ещё. Молоко шло туго, но шло. Зорька стояла спокойно. Жевала.
— Нормально, — сказал Григорий. — Быстро учишься.
— Я технолог. Я молоко знаю. По жирности, по кислотности. Я сыр делала. На заводе.
— На заводе. Тут не завод.
— Я знаю.
Он налил ей полное ведро. Отдал. Марина взяла.
— Сколько?
— Пока нисколько. Сделаешь сыр — принесёшь попробовать. Если хороший — будем говорить.
Она кивнула.
Первая головка
Дома Марина процедила молоко. Через марлю. Потом поставила на огонь. Нагрела до нужной температуры. Термометра не было. Она проверяла локтем. Как бабушка учила. Потом добавила закваску. У неё осталась маленькая баночка, привезла с собой. Ещё в городе взяла. На всякий случай. Вот и пригодился.
Реннет? Она нашла в интернете, что можно использовать сычуг. Но где его взять? Григорий сказал, у него есть. Старый рецепт. Дал кусочек. Сухой, как камень. Она размочила. Добавила.
Молоко свернулось. Она резала сгусток ножом. Медленно. Как учили. Потом слила сыворотку. Сырное зерно выложила в форму. Прижала. Оставила.
Вечером Андрей вернулся. Сыр ещё стоял. Он подошёл, понюхал.
— Пахнет.
— Ещё не готов.
— А когда?
— Завтра.
Ночью Марина вставала. Проверяла. Сыр лежал. Она переворачивала его. Руки пахли сывороткой.
Утром она вынула головку. Маленькая, белая, влажная. Она посолила. Положила в подвал. Там прохладно. Пусть стоит.
Разговоры
Через три дня Марина понесла сыр Григорию. Он сидел на крыльце. Курил.
— Ну?
Она развернула тряпицу. Сыр. Григорий отрезал ножом. Попробовал. Жевал долго. Молчал.
— Ну? — спросила она.
— Нормально, — сказал он. — Даже хорошо. Для первого раза.
— Я могу делать больше. Если молоко будет.
— Молоко будет. Зорька даёт. Ещё у Клавдии корова. У Петровича. Если договоришься.
— А они дадут?
— А ты спроси. Не все такие, как я. Некоторые смеяться будут. Но ты не слушай.
Она пошла к Клавдии. Клавдия жила на Набережной. Дом с палисадником. Георгины. Клавдия вышла. Полная, в халате. Услышала про сыр.
— Сыр? Из нашего молока?
— Да.
— А зачем?
— Просто. Попробовать. Может, понравится.
Клавдия хмыкнула.
— Городская. Все вы сначала. Потом уезжаете.
— Я не уеду.
— Все так говорят.
Но молоко дала. Литр. Попробовать.
Марина делала сыр каждые два дня. Маленькие головки. Потом больше. В подвале становилось тесно. Она сделала полку. Андрей прибил. Сначала ворчал. Потом перестал.
Мужики в бригаде ещё смеялись. Но по-другому. Один спросил:
— Андрюх, а жена твоя правда сыр делает?
— Правда.
— А продавать будет?
— Не знаю. Спроси у неё.
Мужик не спросил. Но вечером пришёл. Принёс банку мёда. Сказал:
— На. За сыр.
Марина дала ему головку. Он ушёл. На следующий день пришёл ещё один. Потом Клавдия пришла. Купила две. Сказала:
— Ну, ничего. Съедобно.
Это была высшая похвала.
Магазин
В конце сентября Марина пошла в сельский магазин. Тот, что на Центральной. Там работала тётя Валя. Женщина громкая, с крашеными волосами и вечным недоверием ко всем приезжим.
— Чего надо? — спросила она, не отрываясь от газеты.
— Сыр. Я делаю. Хочу, чтобы у вас продавался.
Тётя Валя подняла глаза.
— Ты?
— Я.
— И какой сыр?
— Простой. Коровье молоко. Соль. Закваска.
— Дорого?
— Не знаю. Как договоримся.
Тётя Валя отложила газету.
— А ты знаешь, что тут все друг друга знают? И если твой сыр будет плохой, придут ко мне. Не к тебе.
— Знаю.
— И если отравится кто?
— Не отравится. Я технолог.
— Ну-ну. Технолог. — Она вздохнула. — Ладно. Принеси три головки. Попробуем. Но если не пойдёт — заберёшь обратно.
Марина кивнула. На следующий день принесла. Тётя Валя поставила их на витрину. Рядом с колбасой и плавленым сыром в ванночках. Марина ушла. Волновалась. Как будто экзамен сдавала.
Через два дня зашла. Сыра не было. Тётя Валя сказала:
— Разобрали. Клавдия взяла одну. Учительница две. Ещё одна женщина приходила, из райцентра. Говорит, вкусный.
— А деньги?
— Вот. — Тётя Валя протянула мятые купюры. — Мало, конечно. Но начало.
Марина взяла деньги. Вышла на улицу. Стояла, смотрела на реку. Потом пошла домой. Там её ждало ведро молока. И форма для сыра. И Андрей, который вернётся вечером. И ещё одна зима впереди.
Зима близко
В конце сентября ударили первые заморозки. Утром трава была белая. Марина вышла во двор. Поленница стояла. Дров хватало. Она научилась колоть. Руки загрубели. Перчатки она выбросила. Купила новые. В магазине. Дорогие. Кожаные.
Андрей сказал:
— Ты изменилась.
— В какую сторону?
— В лучшую.
— А была хуже?
— Ты была другая. Городская.
— Я и сейчас городская.
— Ну да. Только теперь с топором.
Она засмеялась. Впервые за долгое время. Громко. Андрей посмотрел на неё. Улыбнулся.
Вечером позвонил телефон. На крыше клуба. Марина залезла. Связь была плохая. Мама. Из города.
— Как ты там? — кричала мама. — Не замёрзла?
— Не замёрзла.
— Когда приедешь?
— Не знаю.
— Он тебя там держит?
— Никто меня не держит. Я сама.
— Ты сумасшедшая.
— Может быть.
Связь оборвалась. Марина спустилась. Пошла домой. В окне горел свет. Андрей ждал. На столе — чай. И сыр. Её сыр.
Она села. Отрезала кусок. Положила в рот. Солёный. Немного ореховый. Хороший.
За окном шумела тайга. И где-то далеко, может, у Григория, Лая спала на крыльце. Свернувшись калачиком. Как будто ничего не было. Ни медведя. Ни зимы. Ни города.
Марина допила чай. Поставила кружку. И пошла проверять подвал.
