Что было на экране
Я опустила глаза на телефон.
Переписка. Длинная. Октябрь, сентябрь, август — назад, назад, назад. Смайлики. Сердечки. Фотографии. Наша с Андреем квартира на одной из них — я узнала штору на кухне, ту самую, с ромашками, которую мы выбирали вместе в ИКЕА в тот год, когда ещё были счастливы по-настоящему.
Он прислал ей фото нашей кухни.
Подписал: «Забрал вещи. Спать пока негде, живу у друга».
Это было в июне.
В июне Андрей каждый день ужинал дома. Каждое утро варил мне кофе. Мы ходили на рынок по субботам. Он выбирал помидоры, щупал персики, говорил «этот не доспел, вон тот лучше».
И оказывается, в это же время он рассказывал другой женщине, что забрал вещи и живёт у друга.
Руки затряслись. Не от холода, хотя дождь был ледяной. Просто телефон в ладони стал скользким, и я чуть его не уронила. Вероника, видимо, заметила, потому что придержала его снизу, но не забрала.
— Вот, — сказала она тихо. — Вот что он обо мне рассказывал.
Я промолчала, потому что не знала, что тут сказать.
Андрей стоял в трёх шагах и не двигался. Просто стоял, руки вдоль тела, как школьник, которого поймали с сигаретой за гаражами. Дождь капал ему на голову, и он даже не моргал.
— Ты реально не знала? — спросила Вероника, и в её голосе не было злости. Скорее что-то вроде жалости, и от этого стало ещё хуже.
— Нет.
— Он сказал, что вы разъехались в марте. Что ты ушла к маме. Что развод — вопрос времени.
Март. В марте мы отмечали мой день рождения. Он подарил мне серебряный браслет с гравировкой. «Навсегда» — одна буква не влезла, и мы смеялись до слёз.
Навсегда.
Я протянула телефон Веронике. Она взяла. Наши пальцы соприкоснулись, мокрые, холодные, и мы обе отдёрнули руки.
— Прости, — сказала она.
— За что?
— За то, что я вот так вот. Прямо там, в ресторане. Я думала, ты в курсе.
— Я не в курсе.
— Я вижу.
И тогда Андрей наконец открыл рот.
— Лена, я могу объяснить.
— Нет, — сказала я. — Не можешь.
Дождь и такси
Я развернулась и пошла. Не к машине — Андрей на ней приехал, мы вместе, и ключи у него. Просто пошла по улице, мимо ресторана, мимо витрин, мимо каких-то людей с зонтами, которые смотрели на нас как на ненормальных. А мы, наверное, и были ненормальными. Двое мокрых людей и одна мокрая женщина — отличная сцена для вечернего сериала, только мне было не до кино.
Андрей шёл следом. Не окликал, не трогал, просто шёл в двух метрах позади. Я слышала его шаги по лужам и каждый раз вздрагивала.
На углу вызвала такси. Приложение показало восемь минут. Восемь минут стоять под дождём и знать, что за спиной стоит человек, с которым ты одиннадцать лет делила постель, посуду, выходные, налоги, кота. А он всё это время держал в кармане другую жизнь.
Кот. Господи, кот. Маркиз останется с Андреем, потому что квартира его. Я переехала к нему через два месяца после свадьбы. Всё было его — квартира, машина, даже чайник, который мы покупали вместе, но платил он, и чек у него.
Восемь минут.
— Лена.
— Не подходи.
— Я не подхожу.
— Тогда что ты делаешь?
— Стою.
— Ну стой.
Он стоял. Я стояла. Вероника ушла обратно в ресторан или вообще ушла, я не видела и не обернулась. Подошло такси. Я села, назвала адрес мамы и уткнулась в стекло.
За окном проносились фонари, мокрые деревья, светофоры. Всё расплывалось. Я не плакала. Просто всё расплывалось.
Ночь у мамы
Мама открыла дверь и ничего не спросила. Увидела моё лицо, мокрую куртку, увидела, что я без сумки — забыла в ресторане, — и просто посторонилась.
— Чай будешь?
— Нет.
— Есть суп.
— Мам.
— Молчу.
Я села на кухне. Мама поставила передо мной тарелку супа и чашку. Не чай — просто кипяток, пакетик лежал рядом. Она знала, что я не буду есть, но поставить тарелку — это её способ сказать «я тут».
Телефон вибрировал в кармане. Андрей. Потом снова. Потом сообщение: «Лена, пожалуйста, давай поговорим. Я всё объясню. Это не то, что ты думаешь».
Я выключила телефон.
Мама села напротив. Молчала. Смотрела на меня так, как смотрят, когда знают, что спрашивать нельзя, но хотят спросить.
— Мам, не надо.
— Я молчу.
— Ты не молчишь, ты молча спрашиваешь.
Она вздохнула и пошла в комнату. Потом вернулась с полотенцем и положила мне на колени. Я вытерла волосы и наконец заплакала. Тихо, без звука, просто текло по щекам, и я вытирала рукавом, потому что полотенце было на коленях, а руки не поднимались.
Мама стояла в дверях.
— Хочешь, я позвоню Люське?
— Зачем?
— Просто.
— Не надо никому звонить.
Люська — сестра. Она бы приехала через двадцать минут с бутылкой вина и списком адвокатов. А я пока не знала, нужен ли мне адвокат. Я вообще ничего не знала.
Было начало первого, когда я легла на старый диван в маминой комнате. Пружина упиралась в спину, подушка пахла лавандой — мамина привычка, сушит лаванду и кладёт в наволочки. Я лежала и смотрела в потолок. Трещина от люстры до угла — она тут с моего детства. Раньше я представляла, что это река.
Сейчас я просто видела трещину.
Утро
Проснулась в шесть. Не от будильника, просто не спалось. Мама уже сидела на кухне, пила кофе и делала вид, что читает новости на планшете. Она не читала, экран не горел.
— Кофе?
— Да.
Она налила. Мы сидели молча. За окном моросил дождь — тот же дождь, что и вчера, словно он решил остаться.
— Мам.
— Ну?
— У Андрея кто-то есть.
Она поставила чашку.
— Давно?
— Не знаю. Может, полгода. Может, больше.
— Откуда знаешь?
— Она сама пришла. В ресторан. Вчера.
Мама помолчала.
— Дура?
— Нет. Она тоже не знала про меня. Он ей говорил, что мы разошлись.
— А?
— А что?
— А ты?
— Я что?
— Ты что будешь делать?
Вот это был вопрос. Я грела руки о чашку и думала: а что я буду делать? Квартира — его. Машина — его. Кот — его. У меня — сумка в ресторане, мокрая куртка и мама на старом диване. И работа, слава богу, своя. Я переводчик, работаю из дома, клиенты мои. Это единственное, что не привязано к Андрею.
— Не знаю, — сказала я. — Пока не знаю.
Мама кивнула.
— Ну, не знаешь — значит, не знаешь. Пока поживёшь тут.
Я включила телефон. Восемнадцать пропущенных от Андрея. Четыре сообщения. Одно от Вероники.
Я открыла сообщение от Вероники первой. Не знаю почему. Может, оттого, что от него хотелось тошнить, а от неё — нет. Хотя от неё тоже хотелось, но по-другому.
«Елена, мне очень жаль. Я не знала, что он женат. Он сказал, что вы разъехались. Если захотите поговорить — я доступна. Вероника».
Деловое, короткое. Как будто она уже пришла в себя. Или просто держалась из последних сил, как и я.
Сообщения от Андрея я не стала читать. Выключила телефон снова.
Потом дошла до кухни, вымыла чашку — мама всегда ругалась, что я оставляю посуду, — и села на пол рядом с диваном. Просто села на пол, обняла колени и так сидела, пока мама не тронула меня за плечо.
— Вставай. Суп стынет.
Я поднялась.
— Мам.
— Ну?
— Как ты пережила развод с папой?
Она долго молчала.
— А никак. Просто жила дальше.
И всё. Больше она ничего не сказала. Просто поставила передо мной суп, на этот раз горячий, и села рядом.
Я ела.
Третий день
К Wednesday я всё ещё была у мамы. Ну, к среде, если нормально говорить. После той ночи я как-то потеряла английский, а это для переводчика, знаете, не очень хороший знак.
Люська приехала во вторник вечером. Мама, конечно, позвонила ей. Я просила не звонить — а она позвонила. Мамы так делают. Говорят «я молчу», а потом набирают сестру между делом, будто это не звонок, а просто рука сама потянулась.
Люська ворвалась с пакетом из «Красного и Белого», бутылкой полусладкого и выражением лица, с которым обычно приходят на похороны.
— Не смотри на меня так, — сказала я.
— Я не смотрю.
— Смотришь.
— Ну ладно, смотрю. И что?
Она села, разлила вино по маминым чашкам, потому что бокалов у мамы нет. Только чайные, с отбитыми краями. Мама ушла в комнату и закрыла дверь — это её способ сказать «я даю вам пространство, но я рядом и всё слышу».
— Рассказывай, — сказала Люська.
Я рассказала. Всё, от ресторана до переписки. Люська слушала молча, только один раз стукнула кулаком по столу так, что чашка подпрыгнула.
— Козёл.
— Ну.
— Нет, ну серьёзно. Козёл.
— Я поняла, Люс.
— Нет, ты не поняла. Он же тебе ещё за кота должен. Маркиз — это твой кот, ты его из приюта забрала.
— Юридически квартира Андрея.
— Юридически у меня нога, я ему…
— Не надо ему ничего. Пока.
— Ладно. Что думаешь делать?
— Не знаю.
Люська допила вино, посмотрела на меня, потом на закрытую дверь маминой комнаты.
— Знаешь что? Поехали на дачу к Северовым. Они мне ключ давали на лето, туда никто не ездит сейчас. Осень, тишина, лес. Тебе надо выбраться из этих четырёх стен.
— Я не хочу никуда ехать.
— Вот поэтому и надо.
Дача
В субботу мы поехали. Люська гнала свою старую «Ладу» по мокрой трассе, дворцы скрипели, печка дула то горячим, то ледяным, и я смотрела в окно на серые поля. Поля. Просто поля. Я выросла в городе, и каждый раз, когда вижу поле, мне странно, что люди там что-то делают. Живут. Сеют. Не думают о том, что их муж за их спиной ведёт вторую жизнь.
Дача Северовых — домик на краю деревни, последний в ряду. Дальше — лес. Забор покосился, крыльцо скрипело, и пахло сырыми досками и землёй. Люська открыла дверь, и внутрь полетел какой-то жук.
— Уютно, — сказала я.
— Заткнись. Здесь есть печка и кровать. Что ещё надо?
— Ванная?
— Лес — твоя ванная. Иди, покрасуйся.
— Люс.
— Шучу. Тут есть насос и рукомойник. Не Ритц-Карлтон, но жить можно.
Она затопила печку, я убрала паутину с углов. Нашла на полке книгу — справочник грибника, 1997 года, с картинками. На обложке кто-то ручкой дорисовал усы мухомору. Я улыбнулась. Первый раз за неделю.
Вечером сидели на крыльце. Было холодно, но Люська завернула меня в одеяло, как ребёнка, и сунула в руки кружку с чаем. Настоящий чай, она привезла термос из дома. Лес темнел впереди, и деревья стояли так плотно, будто у них был секрет от нас.
— Люс.
— М?
— Расскажи что-нибудь. Не про меня. Про что угодно.
Люська подумала.
— Помнишь, я прошлым летом в поход ходила? На Камчатку?
— Помню. Ты вернулась с тремя укусами и фразой «больше никогда».
— Короче, это была реальная история из жизни, которую я тебе толком не рассказывала. Мы шли по тропе, и наш проводник, дядя Стёпа — мужик такой, бородатый, вечно в телогрейке, будто зимой родился — он нам и говорит: тут медведи ходят. Мы, конечно, посмеялись. Ну, медведь, ну, лес. Мы же выживание в лесу на себе испытали, мы серьёзные люди, у нас компас и гречка.
— И что?
— И встреча с медведем у нас случилась. Часа через два. Выходит на тропу — вот такой, я тебе руками показываю, но руками не передать. Просто стоит. Смотрит. Мы стоим, смотрим. Он зевнул и ушёл. Всё. Вот и весь эпизод.
— И ты испугалась?
— Я описалась.
— Что?!
— Ну не описалась, но почти. Дядя Стёпа сказал: не беги, не кричи, стой. Он сам уйдёт. И ушёл. А я подумала — вот так и в жизни, знаешь. Стоишь, а вокруг тебя что-то огромное, и ты не можешь ни бежать, ни кричать. Просто стоишь и ждёшь, уйдёт ли.
Я посмотрела на неё.
— Люс, ты сейчас про медведя или про Андрея?
— Про медведя. С кем я разговариваю? Про медведя, конечно.
Она отвернулась и отхлебнула чай.
Собака
Утром я вышла на крыльцо и увидела собаку. Сидела у забора, тощая, рыжая, одно ухо порвано. Сидела и смотрела на меня спокойно, без страха, но и без наглости. Просто — вот я, смотри.
— Люс, тут собака.
Люська вышла, посмотрела.
— Беспризорная. Голодная, похоже.
Я принесла хлеб и колбасу из припасов. Собака ела медленно, аккуратно, будто не привыкла, что еда просто так даётся. Потом села обратно и снова посмотрела на меня.
— Не смотри на меня так. Я не могу тебя взять.
Собака моргнула.
— Я серьёзно. Я живу у мамы. У мамы диван с пружиной. Мне саму некуда.
К вечеру собака всё ещё сидела у забора. Я вынесла ей рис с тушёнкой. Она поела, потом подошла, ткнулась носом мне в ладонь и легла у крыльца.
— Вот это преданность животных, — сказала Люська из двери. — Один раз покормила, и уже твоя.
— Она не моя.
— Скажи это ей.
Собака спала у крыльца всю ночь. Утром я проснулась, вышла — и она была на том же месте. Хвостом вильнула. Не сильно, так, коротко, будто стеснялась.
Я села рядом. Она положила голову мне на колено. И я подумала: вот существо, которое ничего от меня не хочет, кроме еды и тепла. Ничего. Не нужно быть кем-то, не нужно соответствовать, не нужно держать пароль на телефоне. Просто быть рядом.
— Ну и что, — сказала я ей, — что дальше?
Собака вздохнула. Я тоже вздохнула. Люська смотрела в окно и молчала, а это у неё бывает раз в году.
