Демьян Морозенко
Имя ударило меня сильнее, чем если бы он сказал «я пришелец с Марса».
Я замерла с бинтом в руке. Пальцы сжались так, что ногти впились в ладонь.
Демьян Морозенко.
Человек, которого в Киеве называли «теневым мэром». Человек, чьё лицо показывали по телевизору, когда говорили о переделе собственности в центре города, о рейдерских захватах, о странных исчезновениях людей, которые вставали у него на пути. Человек, которого трижды пытались посадить и трижды отпускали за недоказанностью.
Человек, который контролировал половину облэнерго и несколько портов на юге.
И этот человек лежал на полу моей кладовки между мешком муки и банкой солёных огурцов, истекал кровью и прижимал к себе двух младенцев.
— Вы… — голос сел, пришлось сглотнуть, чтобы продолжить. — Вы тот самый Морозенко?
Он не ответил. Просто смотрел на меня серыми глазами, в которых читалось: «да, тот самый, и давай быстрее, пока я не отключился».
Я заставила себя отвести взгляд.
— Покажите рану. Снимите пиджак.
Он попытался пошевелиться, но лицо сразу стало белым как мука, которую я утром рассыпала на том самом месте, где он сейчас сидел.
— Не могу, — прохрипел он. — Сам не сниму.
Я отложила бинт, взяла ножницы для разделки мяса, которые лежали на полке (других под рукой не оказалось), и аккуратно разрезала рукав его пальто.
Ткань была дорогая. Очень дорогая. Такое пальто стоило больше, чем я зарабатывала за три месяца.
Вспарывать его было почти больно.
Под пальто обнаружилась рубашка, когда-то белая, теперь бурая от крови. Пулевое отверстие было с левой стороны, чуть выше бедра. Края раны рваные, тёмные от запёкшейся крови.
— Выходного отверстия нет? — спросила я, больше у самой себя.
— Нет. Пуля внутри.
Я выругалась сквозь зубы. Остатков знаний из двух курсов меда хватило, чтобы понять: без операции не обойтись. А операция — это больница. Больница — это полиция. Полиция — это…
Нет. Стоп.
Сейчас не об этом. Сейчас нужно остановить кровотечение.
— Прижмите вот здесь, — я положила его ладонь поверх марлевой салфетки, — и держите крепко. Я сейчас вернусь.
Он сжал зубы и кивнул.
Я вышла из кладовки, стараясь не смотреть на тёмное пятно на полу, которое не до конца отмылось.
В кафе было тихо и пусто. Только дождь барабанил по крыше и где-то гудела старая холодильная установка. Всё как обычно. Всё как в любой другой вторник.
Только в кладовке умирал самый опасный человек Киева, а у меня тряслись руки.
Я подошла к стойке, взяла мобильный.
Посмотрела на экран.
И застыла.
У меня в руках был телефон. Я могла позвонить в полицию. Могла позвонить в скорую. Могла просто выйти через парадную дверь, сесть в маршрутку и уехать к подруге в Бровары, сделать вид, что ничего не было.
Но в голове стояли глаза близнецов.
Огромные, тёмные, смотрящие из-под разорванного кашемира.
Они даже не плакали.
Младенцы в шесть месяцев должны плакать. Должны кричать, требовать, возмущаться. А эти просто лежали и смотрели. Как будто уже понимали, что шуметь нельзя. Как будто уже научились бояться.
Я положила телефон на стойку экраном вниз.
Вернулась в кладовку с миской тёплой воды, чистыми полотенцами и бутылкой водки, которую держала для дезинфекции (и иногда для себя, в особо тяжёлые дни).
Морозенко сидел, откинув голову на мешки с мукой, и тяжело дышал. Близнецы лежали у него на коленях, прикрытые пальто. Девочка зашевелилась во сне и издала тихий звук — не плач, а так, вздох.
— Как их зовут? — спросила я, опускаясь рядом.
Он открыл глаза.
— Марта, — голос был тихим, с хрипотцой. — И Матвей.
— Красивые имена.
— Жена выбирала.
Я не стала спрашивать, где сейчас жена. Судя по тому, как он это сказал, спрашивать не стоило.
Я налила водку на руки, потом на рану.
Морозенко дёрнулся, но не издал ни звука. Только челюсть сжалась так, что желваки заходили под кожей.
— Пуля внутри, — сказала я. — Я не могу её достать. Максимум — обработать, остановить кровь и перевязать. Дальше нужен врач.
— Никаких врачей.
— Тогда вы умрёте.
— Здесь?
— Нет, — он мотнул головой, поморщился от боли. — Врачей — нет. Они сообщают. У них протокол.
Я знала, что он прав. Огнестрельное ранение — это обязательный вызов полиции. Таков закон. И плевать, кто ты — обычный бандит или Демьян Морозенко.
— Тогда что? — спросила я, промывая рану. — Я не хирург. Я даже медучилище не закончила.
— Позвони моему человеку, — он попытался достать телефон из кармана, но руки не слушались. — В телефоне. Контакт «Клим».
Я вытащила его телефон. Экран треснул, но сенсор работал.
— Пароль?
— 1903.
Я ввела цифры. Телефон разблокировался. На заставке — фото женщины с двумя младенцами на руках. Красивая женщина. Тёмные волосы, светлые глаза, улыбка мягкая, домашняя. Марта и Матвей ещё совсем крошечные, даже головы не держат.
Я быстро пролистала контакты, нашла «Клим».
— Звонить?
— Да.
Гудки шли долго. Пять, шесть, семь…
— Да, — ответил низкий мужской голос.
— Это по поручению, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Демьян Морозенко у меня. Он ранен. Нужен врач. Срочно.
Пауза. Треск в трубке.
— Кто говорит?
— Меня зовут Олеся. Я хозяйка кафе «Світанок». Он сам ко мне пришёл.
Ещё одна пауза. Слышно было, как на том конце кто-то ходит, раздаются приглушённые голоса.
— Адрес, — коротко сказал Клим.
Я назвала улицу и номер дома.
— Через двадцать минут. Открой заднюю дверь за пять минут до приезда. Никакого света. И приготовь место, чтобы положить его.
— Хорошо.
— Если с ним что-то случится, — добавил Клим ровным голосом, без угрозы, но от этого стало ещё страшнее, — ты следующая.
Отбой.
Я положила телефон на полку и вернулась к ране.
Кровотечение почти остановилось — марлевая салфетка промокла, но уже не насквозь. Я наложила ещё одну и туго перебинтовала, как учили когда-то на практике в больнице. Морозенко молчал, только дышал часто и поверхностно.
— Зачем вы ко мне? — спросила я, затягивая узел. — Почему не к своему человеку сразу?
Он посмотрел на меня долгим взглядом.
— Потому что они ждали. На всех моих точках. Квартира, офис, загородный дом, даже любовница — везде были люди. Я не мог везти детей туда.
— А сюда?
— А сюда не ждали, — он слабо усмехнулся. — Кто будет искать меня в ночном кафе на окраине?
Логика была странная, но в ней что-то было.
— Вы шли пешком?
— Машину расстреляли на Борщаговке. Водитель погиб. Я взял детей и ушёл через дворы. Шёл пешком. Часа два. Может, больше. Не помню.
Два часа. С пулей в боку. С двумя младенцами на груди. Под дождём.
Я посмотрела на него иначе. Не как на криминального авторитета из новостей. А как на человека, который два часа шёл через ночной город, истекая кровью, потому что больше некуда было идти.
Марта проснулась и начала хныкать.
Тихо-тихо, еле слышно.
Морозенко попытался её укачать, но у него не было сил.
— Дайте мне, — сказала я и взяла девочку на руки.
Она была лёгкая. Почти невесомая. Пахло молоком и мокрой тканью. Глаза огромные, испуганные, но, когда я прижала её к себе, она затихла.
Я начала покачиваться, напевая под нос какую-то глупость — не то колыбельную, которую мама пела в детстве, не то песню из рекламы. Марта моргнула, ещё раз, и закрыла глаза.
Матвей спал на коленях отца, завернувшись в остатки пальто.
Так мы и сидели втроём (вчетвером, если считать малыша) в тесной кладовке, среди круп и салфеток, под звук дождя и тихое гудение холодильника.
Демьян Морозенко, гроза киевского бизнеса, закрыл глаза и, кажется, отключился.
Я проверила пульс — слабый, но был. Значит, жив.
Через пятнадцать минут я осторожно переложила Марту обратно к отцу, накрыла детей своим старым пуховиком, который висел на крючке, и пошла открывать заднюю дверь.
Клим
Машина подъехала без фар. Чёрный минивэн, старый, потрёпанный, с ржавым крылом. Такие обычно развозят хлеб по магазинам, и в этом был определённый смысл — на такую машину никто не посмотрит дважды.
Из водительской двери вышел мужчина. Крупный, плечистый, с короткой стрижкой и сломанным носом — бывший боксёр или борец. За ним — ещё двое. Один с медицинским чемоданчиком, второй просто с оружием под курткой.
— Где? — коротко спросил Клим (это был он, я узнала голос).
— В кладовке.
Он прошёл внутрь, оценил обстановку быстрым цепким взглядом, заметил пятно на полу, которое я так и не отмыла, и молча кивнул своим людям.
Врач — молодой парень с усталым лицом и кругами под глазами, как у человека, который не спит третьи сутки, — опустился на колени перед Морозенко и начал работать. Быстро, умело, без лишних движений.
Клим стоял в дверях кладовки и смотрел на меня.
— Рассказывай.
Я рассказала. Как услышала стук. Как открыла. Как вытирала кровь и слышала голоса за дверью.
Он слушал молча, не перебивая. Потом спросил:
— Ты кому-то звонила?
— Нет.
— Полиции?
— Нет.
— Почему?
Я задумалась. Действительно, почему? Почему я не вызвала полицию, не скорую, не сбежала, в конце концов?
— У него дети, — сказала я. — Я не могла.
Клим посмотрел на меня долгим взглядом. Потом кивнул — скорее своим мыслям, чем мне.
— Детей надо увозить, — сказал он врачу. — С ними есть кому сидеть?
Врач, не поднимая головы, ответил:
— Мать умерла месяц назад. Прислугу он разогнал. Есть няня, но она уехала к сестре в Житомир, когда начались проблемы.
— Родственники?
— У него? — врач горько усмехнулся. — Только те, кто хочет его убить.
Клим выругался сквозь зубы и посмотрел на меня.
— Ты.
— Что — я?
— Сможешь с детьми? Сутки. Может, двое. Пока не найду, куда их спрятать.
Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла.
— Вы серьёзно?
— Абсолютно.
— Я даже не знаю, как обращаться с младенцами. У меня нет детских вещей. У меня нет…
— Привезут, — перебил он. — Всё, что нужно. Смеси, подгузники, одежду. От тебя — только присмотреть. Сутки. Максимум — двое.
— А если те люди вернутся? Те, что стреляли?
Клим посмотрел на меня, и в его взгляде было что-то похожее на уважение.
— Я оставлю человека. Будет сидеть в кафе. Изображать посетителя.
— В два часа ночи?
— Значит, охранника.
Я перевела взгляд на близнецов. Марта и Матвей теперь лежали на свёрнутом одеяле, которое врач постелил на пол. Маленькие, беззащитные, в перепачканных комбинезонах.
Их отец был без сознания. Врач колдовал над раной, доставал инструменты, что-то говорил про кровопотерю и необходимость переливания.
— Сутки, — повторила я. — Не больше.
— Не больше, — согласился Клим. — Сколько ты хочешь за это?
— Ничего.
Он удивился. Даже бровь приподнял.
— Ничего не хочу, — сказала я. — Просто… ничего.
На самом деле я просто не хотела брать у них деньги. Не знаю почему. Наверное, мне казалось, что если я возьму деньги, то стану частью всего этого. А так — я просто помогаю детям. Детям, у которых умерла мать и которых чуть не убили вместе с отцом.
Клим не стал спорить. Просто кивнул и вышел из кладовки.
Через полчаса Морозенко погрузили в минивэн. Врач сказал, что пулю достал, но нужна капельница и антибиотики, и что он сделает это в другом месте.
Перед тем как уехать, Клим протянул мне телефон.
— Одноразовый. Мой номер вбит. Если что — звонишь.
— А если не дозвонюсь?
— Дозвонишься.
Минивэн уехал так же бесшумно, как и появился. А я осталась стоять в кладовке с двумя младенцами на руках и телефоном, который жёг ладонь.
Марта снова захныкала.
На этот раз громче.
Я поняла, что они, скорее всего, голодные.
А у меня в кафе не было ничего, кроме вчерашнего хлеба и кастрюли борща.
Первая ночь
В полчетвёртого утра приехал обещанный Климом человек. Молодой парень, лет двадцати пяти, в джинсах и толстовке с капюшоном. Представился Сашей. Сказал, что будет сидеть в зале до утра, и если что — у него есть чем встретить незваных гостей.
Я показала ему кофемашину, холодильник с пирожными, сказала, что можно брать всё, что захочет, и пошла наверх — в свою крошечную комнату над кафе.
Близнецы лежали на моей кровати, завёрнутые в чистое полотенце (другого ничего не было). Они уже не спали. Оба смотрели на меня своими тёмными глазами, и в их взгляде читался немой вопрос: «Ты кто? И где папа?»
— Я Олеся, — сказала я им, усаживаясь рядом. — Ваш папа… уехал по делам. Скоро вернётся.
Марта нахмурилась. У неё было очень выразительное лицо для шестимесячного ребёнка — бровки сдвинуты, губки поджаты. Как будто она мне не поверила.
Матвей просто смотрел. Молчал. Ждал.
В пять утра привезли детские вещи. Два огромных пакета. Смеси, бутылочки, подгузники, комбинезончики, погремушки, влажные салфетки, крем под подгузник, даже радионяня.
Я разобрала вещи, развела смесь (три раза перечитала инструкцию, потому что боялась ошибиться), покормила детей. Они ели жадно, причмокивая, и молоко текло по подбородкам.
Потом я поменяла им подгузники. Это был квест. Особенно с Мартой, которая вертелась и пыталась перевернуться на живот. Матвей лежал спокойно, но смотрел так, будто запоминал каждое моё движение.
К семи утра, когда за окном начало светать, близнецы уснули.
Я сидела на краю кровати и смотрела на них.
В комнате пахло детской присыпкой и смесью. На стуле висел мой старый пуховик, который теперь служил одеялом. На полу стояли пакеты с вещами.
Где-то внизу Саша пил кофе и смотрел в телефон.
Где-то в другом конце Киева Демьяну Морозенко делали капельницу.
А я, Олеся Кравчук, бывшая студентка меда, сирота и хозяйка ночного кафе, сидела и смотрела на двух чужих детей, которые спали на моей кровати.
В половине восьмого я спустилась вниз.
Саша сидел за стойкой и ел круассан.
— Нормально? — спросил он.
— Нормально, — ответила я. — Спит.
— Я про тебя.
Я пожала плечами.
— Кофе будешь?
— Буду.
Я сварила две чашки, одну протянула ему, вторую взяла себе. Сделала глоток. Кофе был горький, как всегда, когда я варю его на автомате, не вдумываясь в процесс.
— Ты знаешь, кто он? — спросил Саша, помешивая сахар в чашке.
— Знаю.
— И не боишься?
— Боюсь.
— Тогда зачем?
Я посмотрела в окно. Дождь закончился, но небо оставалось серым. Улица была мокрой и пустой. Скоро начнут подтягиваться люди, откроются магазины, поедут маршрутки.
— Не знаю, — сказала я честно. — Просто не смогла по-другому.
Саша кивнул и больше не спрашивал.
День первый
Дневная смена началась в десять.
Я написала повару — Марии Петровне, женщине шестидесяти лет, которая работала со мной с самого открытия, — что сегодня беру выходной. Придумала что-то про отравление. Она поверила или сделала вид, что поверила.
Официантка Таня должна была выйти к двенадцати. Я написала и ей — кафе сегодня работает в обычном режиме, но меня не будет, пусть справляются сами.
Потом я сидела в комнате с близнецами и пыталась понять, что делать дальше.
Дети проснулись в девять. Покормила. Поменяла подгузники. Поиграла — если можно назвать игрой то, как я трясла перед ними погремушкой, а они смотрели на меня с выражением лёгкого недоумения.
В одиннадцать позвонил Клим.
— Как дети?
— Нормально. Спят. Едят. Не плачут почти.
— Это хорошо, — в его голосе послышалось что-то похожее на облегчение. — Демьян в сознании. Спрашивал о них.
— Скажите ему, что всё в порядке.
— Уже сказал. Он просил передать… — Клим замолчал, подбирая слова.
— Что?
— Что он твой должник. Навсегда.
У меня по спине пробежал холодок. Должник Демьяна Морозенко. Звучало как приговор.
— Мне ничего не нужно, — сказала я быстро. — Просто пусть выздоравливает.
— Это ты ему сама скажешь. Когда время придёт.
Он отключился.
Я положила телефон на подоконник и посмотрела на детей. Марта ползала по кровати, пытаясь дотянуться до моего телефона. Матвей лежал на спине и разглядывал потолок.
— Вы хоть понимаете, кто ваш папа? — спросила я шёпотом.
Марта перевернулась на живот и улыбнулась — впервые за всё время. Беззубая, мокрая от слюней улыбка.
И от этой улыбки у меня внутри что-то перевернулось.
Днём случилось происшествие.
Я спустилась в кафе за чистой водой для смеси. Саша сидел в углу, делая вид, что читает газету (где он её взял вообще — загадка). В зале было несколько посетителей: пара студентов с ноутбуками, женщина с собакой, мужчина в деловом костюме.
Всё было тихо.
Пока не открылась входная дверь и не вошли двое.
Я сразу поняла, что это не просто посетители. Слишком прямые спины. Слишком цепкие взгляды. Слишком короткие стрижки.
Они сели за столик у окна и начали оглядываться.
Таня подошла принять заказ, но один из них просто отмахнулся: «Позже».
Саша опустил газету и встретился со мной взглядом. Я едва заметно кивнула — поняла, мол.
Мужчины сидели минут пятнадцать. Осматривали зал, переглядывались, о чём-то тихо говорили. Потом один из них встал и пошёл в сторону туалета. Туалет был рядом с дверью на кухню и лестницей в мою комнату.
Я стояла за стойкой и старалась дышать ровно.
Саша поднялся и направился следом — медленно, как будто просто прогуливался.
Когда мужчина поравнялся с лестницей, он на секунду остановился и посмотрел наверх.
В этот момент Марта заплакала.
Услышала, наверное, чужие голоса внизу. Или просто так совпало.
Мужчина повернулся ко мне:
— У вас там кто-то есть?
— Моя комната, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Я здесь живу.
— А плачет кто?
— Телевизор.
Он посмотрел на меня долгим взглядом. Я выдержала. Не отвела глаза.
— Телевизор, — повторил он без выражения.
— Да. Сериал смотрю. Про больницу.
Повисла пауза. Длинная, тягучая, как патока.
Потом его напарник из зала окликнул:
— Серёга, пошли. Не здесь.
Мужчина ещё секунду посмотрел на меня, потом на лестницу и пошёл к выходу. Они ушли.
Дверь закрылась.
Я выдохнула.
Саша подошёл ко мне и тихо сказал:
— Это люди Антипенко.
— Кто это?
— Конкурент Демьяна. Точнее — враг. Самый опасный из тех, кто остался в живых.
— Они знают, что он был здесь?
— Пока нет. Но ищут. Прочёсывают район.
Я прислонилась к стойке. Ноги стали ватными.
— Если бы они поднялись наверх…
— Не поднялись бы, — спокойно сказал Саша. — Я бы их остановил.
Я посмотрела на него. На вид обычный парень, студент или курьер. Но что-то в его глазах говорило, что он не шутит.
— Мне нужно к детям, — сказала я и пошла наверх.
Марта плакала уже в голос. Матвей тоже начал хныкать — видимо, за компанию. Я взяла их обоих на руки, прижала к себе и села на кровать.
— Тише, маленькие. Тише. Всё хорошо.
Они затихли не сразу, но затихли.
Я сидела, смотрела в стену и думала, что двое суток — это очень, очень долго.
Ночной гость
Вторую ночь я почти не спала.
Дети просыпались каждые два часа — то есть хотели, то их мучили газики (пришлось искать в интернете, что делать, и делать массаж живота по ролику на YouTube), то просто капризничали.
К четырём утра я сидела на полу, прислонившись спиной к кровати, с Мартой на руках. Она наконец уснула, но я боялась пошевелиться, чтобы не разбудить.
В комнате было тихо. Саша сидел внизу. Дождь снова начался и барабанил по крыше.
Я вспомнила маму.
Как она так же сидела со мной ночами, когда я болела. Как пела колыбельные, которые я сейчас пыталась вспомнить, но помнила только обрывки. Как говорила: «Всё пройдёт, доню. Всё всегда проходит».
Мама умерла три года назад, и с тех пор я не держала на руках ни одного ребёнка.
А теперь держала сразу двоих.
В пять утра снизу раздался шум.
Негромкий, но я услышала — потому что привыкла различать все звуки кафе: вот холодильник щёлкает, вот вода в трубах шумит, вот скрипнула половица.
Это был не Саша. Саша сидел тихо.
Я аккуратно положила Марту на кровать, накрыла одеялом и спустилась на пару ступенек.
Внизу горел свет. Саша стоял у двери, ведущей на кухню, и разговаривал с кем-то, кого я не видела.
— Она спит, — говорил Саша. — Дети тоже.
— Я хочу её увидеть, — ответил голос.
Голос Демьяна Морозенко.
Я спустилась до конца.
Он стоял в дверях, опираясь на трость, которой раньше не было, бледный как полотно, но на ногах. В тёмной водолазке, под которой угадывались бинты. Серые глаза смотрели на меня из-под устало прикрытых век.
— Вы с ума сошли, — сказала я. — Вам лежать надо.
— Я хотел увидеть детей.
— Поднялись бы и увидели. Зачем было самому ехать?
Он промолчал. Но по тому, как он смотрел на лестницу, ведущую в мою комнату, я поняла: он не верил, что дети в порядке, пока не увидит их сам.
— Поднимайтесь, — вздохнула я. — Только тихо. Они только уснули.
Он поднимался медленно, с трудом, опираясь на перила. Трость стучала по деревянным ступеням. Я шла рядом, готовая подхватить, если он начнёт падать.
Наверху он остановился у кровати и долго смотрел на близнецов.
Марта раскинулась во сне, сжав крошечный кулачок. Матвей лежал на боку, поджав колени, как будто защищался от чего-то.
Морозенко стоял и смотрел.
Минуту.
Две.
Три.
Потом он провёл рукой по лицу — устало, тяжело — и повернулся ко мне.
— Спасибо.
Одно слово. Простое. Но сказанное так, что у меня защипало в носу.
— Не за что, — сказала я. — Чай будете?
Он кивнул.
Мы спустились вниз. Саша ушёл в зал, а я включила чайник, достала чашки, заварку, мёд.
Демьян сел за столик у окна. Смотрел на улицу, на серое предрассветное небо, на мокрый асфальт.
— Кто на вас напал? — спросила я, ставя перед ним чашку.
— Старые друзья, — усмехнулся он. — Бизнес-партнёры. Решили, что им будет лучше без меня.
— Почему с детьми? Почему вы их взяли?
Он помолчал, прежде чем ответить.
— Потому что их мать убили месяц назад. Взрыв машины. Она должна была быть одна, но взяла детей показать врачу. В последний момент я уговорил её оставить их с няней. За десять минут до… — он не договорил.
Я молчала.
— Няню я уволил на следующий день. Для её же безопасности. Думал, справлюсь сам, найму охрану, пережду. А потом Антипенко решил добить меня. Прислал людей в загородный дом. Я еле ушёл. Охрана полегла вся.
— И вы пошли пешком. С детьми.
— Да.
— Почему не в полицию?
Он посмотрел на меня как на ребёнка, который спросил глупость.
— В полиции половина людей Антипенко, вторая половина боится. Заяву бы просто потеряли. А меня бы нашли через час.
Я вздохнула.
— Что теперь?
— Теперь я должен убрать Антипенко. Или он уберёт меня. Третьего не дано.
Он сказал это так буднично, как будто речь шла о выборе поставщика молока для кафе. И от этого мне стало ещё страшнее.
— А дети? — спросила я.
— Дети пока побудут в безопасном месте.
— Где?
— Я думал об этом, — он отпил чай, поморщился (наверное, больно было глотать). — Ты не хочешь взять их на пару недель?
Чайник закипел и отключился.
В тишине это прозвучало как выстрел.
— Вы серьёзно?
— Вполне. Клим проверил тебя. Олеся Кравчук, двадцать четыре года, сирота, медицинский колледж, два курса, ушла из-за болезни матери. Долгов — триста тысяч гривен. Кафе на грани рентабельности. Никаких связей с криминалом. Идеальная кандидатура.
— Я не идеальная, — сказала я резко. — Я просто человек, который оказался не в том месте не в то время.
— Да
