Что было дальше на терминале
Диспетчер записала всё, что я сказала, слово в слово. Голос у неё сразу стал другим — из «але, что случилось» в «сейчас, минуту, повторите ещё раз ваше звание».
Я сказала, куда именно ехать — не просто «терминал», а конкретный въезд, где стоянка для скорой, чтоб не кружили по кольцу пятнадцать минут в такой мороз.
Охранник за стеклом наконец очнулся и вышел. Спросил, нужна ли помощь. Я сказала — принесите одеяло, любое, хоть из подсобки, хоть куртку свою снимите. Он снял куртку.
Клои лежала у меня на коленях, дышала — плохо, но дышала. Я держала два пальца у неё на шее, считала пульс, как учили когда-то давно, и одновременно говорила с диспетчером, спокойно, без единой лишней эмоции в голосе. Внутри, конечно, всё тряслось. Но голос — нет.
Водитель автобуса так и стоял со своим кофе. Потом подошёл, спросил, не нужно ли ему отогнать автобус, чтоб скорой было где встать. Хороший мужик оказался.
Пока ехала скорая
Я не плакала. Не было времени.
Смотрела на Клоину босую ногу — синюю уже, без обуви — и думала не про Маркуса даже, а про то, что моя дочь всю ночь просидела на этой лавке одна. Одна. Пока эти двое резали индейку.
Телефон у неё в кармане куртки не нашла — куртки-то и не было. Значит, вышла из дома вообще без ничего. Или её вытолкнули без ничего, тут уже вопрос какой.
Позвонила Игорю — соседу через дом, у него жена медсестра, — попросила приехать, побыть рядом, пока скорая не приедет. Не потому что не справлялась, а потому что четыре руки лучше двух, когда человек то приходит в себя, то снова уплывает.
Скорая приехала за одиннадцать минут. По такому морозу и в праздник — быстро, я считаю.
Фельдшер, молодая девчонка, сразу защёлкала пульсоксиметром, накинула одеяло с фольгой, начала спрашивать — сколько было на улице, сколько времени пролежала. Я ответила, что примерно с ночи, судя по тому, что рассказала перед тем как отключиться.
«Переохлаждение средней степени, — сказала фельдшер напарнику. — Плюс что-то с рёбрами, похоже, надо смотреть в приёмнике».
С рёбрами. Ну вот и всё, что нужно было знать про «истерический срыв».
Полиция
Патрульная машина подъехала почти следом за скорой. Двое — молодой парень и женщина постарше, с уставшим лицом, как у всех, кто дежурит в праздники.
Я представилась. Показала удостоверение — старое, но действующее в плане статуса, не путать с корочкой действующего прокурора, я это сразу пояснила, чтобы не было недопонимания. Объяснила, кто я, кем была, и что дочь позвонили забрать «как мусор», по выражению зятя.
Женщина-полицейский переглянулась с напарником. Достала блокнот.
«Вы можете назвать адрес, откуда её привезли?»
Назвала. Спросила, зафиксируют ли они травмы отдельно, когда Клои осмотрят в больнице, потому что это будет важно. Она сказала — обязательно, врачи в приёмном сами обязаны сообщить, если увидят следы насилия.
«А заявление вы будете писать?» — спросила она у меня.
«Заявление напишет она, когда очнётся и сможет говорить, — сказала я. — Но предварительный звонок я хочу сделать сейчас, чтобы никто ничего не успел убрать из дома до того, как туда кто-то приедет».
Она посмотрела на меня чуть иначе после этих слов. Видно, не каждый день бабушка с терминала говорит такими фразами.
В больнице
Ехала за скорой на своей машине следом, вцепившись в руль так, что пальцы побелели.
В приёмном пришлось ждать. Час, наверное, а то и больше — сидела на пластиковом стуле, кофе из автомата пить не смогла, руки тряслись слишком сильно, чтоб держать стаканчик.
Позвонила старшей дочери, Насте — предупредить. Та сразу спросила: «Мам, а Маркус вообще знает, что скорую вызывали?» Я сказала — нет, не знает. И не узнает от меня, пока сама не решу, когда и как.
Настя помолчала в трубке, потом тихо сказала: «Он думает, вы просто безобидная старушка с дачным участком».
«Ну вот пусть и дальше думает, — ответила я. — Пока не время».
Врач вышел где-то через час пятьдесят. Сказал — переохлаждение, два треснутых ребра, гематомы на предплечьях, характерные, по его словам, для того, что человека хватали и удерживали силой. Сознание пришло в норму, но её оставляют на ночь под наблюдением.
Я попросила разрешения зайти.
Клои лежала под капельницей, бледная, с трубочкой в носу. Открыла глаза, увидела меня и — первый раз за всё утро — заплакала. Не истерично, просто слёзы потекли, и всё.
«Мам, — прошептала она, — они правда думали, что никто не поверит».
Я взяла её за руку, ту, что без капельницы.
«Поверят, — сказала я. — Обещаю тебе».
И в этот момент у меня в кармане завибрировал телефон. Маркус.
Звонок от Маркуса
Стою в коридоре больницы, у окна, где хоть какой-то сигнал ловит. Смотрю на экран — Маркус. Второй раз за утро.
Не взяла сразу. Досчитала до пяти, вышла в холл подальше от палаты, чтобы Клои не слышала, если что.
«Да».
«Ты где ходишь? — голос у него уже другой, не такой уверенный, как утром. — Кетеринг приехал, гости через два часа, а от вас с этой… ни слуху ни духу».
«Я в больнице, Маркус».
Пауза. Короткая, но я её услышала.
«В какой больнице? Зачем?»
«В той, куда привозят людей после переохлаждения. И с треснутыми рёбрами».
Тишина уже подольше.
«Она… в смысле, она серьёзно? — голос дрогнул, но не от переживания, я это сразу поняла, а от испуга за себя. — Слушай, она наверное просто… ну она вечно драматизирует, ты же знаешь Хлою, она…»
«Маркус, — перебила я, — я нашла её на лавке без обуви, без куртки, без сознания. В минус двенадцать. Она провела там всю ночь».
«Мы не выгоняли её на мороз! Она сама ушла, психанула и…»
«В одной обуви люди сами на улицу не выходят, Маркус».
Он опять замолчал. Слышно было, как на фоне Сильвия что-то спрашивает, раздражённо, тем голосом, каким она обычно интересуется, куда делась соль для индейки.
«Кто там? — спросила она громче. — Скажи ей, чтобы не устраивала сцен на весь квартал, у нас гости через два часа!»
Маркус, видимо, прикрыл трубку рукой, но не до конца — я всё слышала.
«Мам, она в больнице говорит…»
«Ой, ну началось, — донеслось от Сильвии. — Небось решила ещё и compensación стрясти. Скажи ей, пусть за ковёр платит, вот пусть о ковре думает».
Вот тут у меня, честно говоря, зубы сжались. Ковёр. Персидский ковёр за пять тысяч. А человек лежит под капельницей с трещинами в рёбрах.
«Маркус, — сказала я спокойно, хотя спокойствие это далось непросто, — передай своей маме, что о ковре мы поговорим отдельно. А сейчас мне нужно вернуться к дочери».
«Погоди, погоди, — заторопился он, — слушай, давай без драмы, а? Ну психанула она, с кем не бывает, я просто… в общем, скажи ей, что мы не держим зла, пусть выздоравливает, и всё, проехали, ладно?»
«Проехали», — повторила я.
«Ну да».
«Хорошо, — сказала я. — Проведёшь свой обед. А я пока сделаю пару звонков».
«Каких звонков?»
Я не ответила. Просто нажала «отбой».
Разговор с Настей у автомата с кофе
Настя приехала где-то через час — бросила всё, посадила детей к свекрови и рванула через весь город. Влетела в холл в незастёгнутом пальто, растрёпанная, глаза красные.
«Как она?»
«Спит. Врачи сказали — состояние стабильное, но за ночь понаблюдают».
Настя выдохнула, села на соседний стул, обхватила голову руками.
«Мам, — сказала она глухо, — я когда была у них в гостях в прошлом месяце, я видела, как Сильвия ей что-то говорила на кухне. Хлоя вышла белая вся. Я спросила — что случилось, она сказала — ничего, показалось. Я не стала давить».
«Никто не стал давить», — сказала я тихо.
Настя посмотрела на меня как-то по-новому.
«Мам, а ты правда… ты была прокурором? Хлоя мне никогда толком не рассказывала, что ты делала на работе. Только что “с плохими людьми судилась”».
Я усмехнулась, налила себе кофе из автомата, невкусный, конечно, больничный.
«Тридцать один год, — сказала я. — Федеральная прокуратура. Занималась в основном делами про домашнее насилие и мошенничество среди состоятельных семей. Знаешь, как это обычно выглядит — красивый дом, вежливые улыбки на людях, а за закрытой дверью совсем другое».
«И ты никому из нас не рассказывала».
«А зачем? — пожала я плечами. — Вы меня и так знали, как маму, как бабушку. Мне этого хватало».
Настя помолчала, потом спросила осторожно:
«А теперь что будешь делать?»
Я отпила кофе, поморщилась — горький, остыл уже наполовину.
«Теперь, — сказала я, — я сделаю то, что делала всю жизнь. Соберу факты».
Звонок, которого Маркус не ждал
Вышла на улицу, покурить — хотя не курю уже лет пятнадцать, просто руки чесались что-то сделать. Постояла так минуту, подышала морозным воздухом, успокоилась немного.
Достала телефон, нашла в контактах номер Дениса — бывшего коллеги, до сих пор работает, только теперь уже не в прокуратуре, а консультантом в адвокатской конторе, занимается как раз семейными делами с элементами насилия.
«Элинор? — удивился он. — Сколько лет. Что случилось, у тебя голос напряжённый».
Рассказала коротко, по фактам, без соплей — как учили. Дочь, автобусная станция, переохлаждение, сломанные рёбра, свидетельство самой пострадавшей о том, что её вытолкнули из дома.
Денис присвистнул на том конце.
«Так, — сказал он, — во-первых, больница сейчас сама обязана подать сигнал, раз есть подозрение на насилие, это по протоколу. Во-вторых, если у неё есть на теле следы — фотографируй обязательно, прямо сейчас, пока не сошли. В-третьих…»
«В-третьих, я знаю процедуру, Денис, — перебила я мягко. — Мне нужна не процедура. Мне нужен адвокат, который возьмётся вести дело от имени дочери, если она захочет идти до конца. И мне нужно узнать, есть ли у Маркуса что-то за душой — активы, судимости, старые жалобы, что угодно».
Денис помолчал секунду.
«Ты же в курсе, что это уже не совсем моя епархия».
«Я в курсе, что у тебя всё ещё остались люди, которые тебе должны, — сказала я. — И я в курсе, что ты никогда не отказывал мне, когда я просила по-настоящему».
Он вздохнул — устало, но с ноткой чего-то похожего на азарт.
«Дай мне пару часов», — сказал он.
Я убрала телефон в карман, постояла ещё немного на морозе, глядя на стеклянные двери больницы, за которыми где-то там, на пятом этаже, спала моя дочь.
Индейка у них, наверное, уже почти готова, подумала я. Пусть едят. У меня своя готовка начинается.
