В Осиповке их встретили странно.
Дворня шарахалась от них, как от прокажённых. Дворецкий, щуплый мужичонка в засаленном сюртуке, долго водил пальцем по бумаге, сверял какие-то списки, потом махнул рукой — мол, идите в людскую, барин сам решит.
Людская оказалась забита народом. Крестьяне из соседних деревень сидели на лавках, стояли у дверей, теснились в сенях. Шептались. Пахло овчиной, потом, кислой капустой.
— Говорят, барин наш — ирод, — шепнул Аглае рыжий парень в драном армяке. — Из столицы его сослали за карты и дуэли. Теперь здесь отыгрывается.
— За что ж сослали, коли он сам барин? — не поняла Аглая.
— А бог его знает. Только людей у нас уже второй месяц как на подворье не считали. Кто барщину гнёт, кто в бегах. А этот, Валериан Платонович, велел всех переписать и к рукам прибрать.
Отец Игнат стоял у порога, сгорбившись, молчал. Кашлял в кулак.
Аглая смотрела в мутное окно на барский дом — белый, с колоннами, похожий на лебедя среди грязного двора. За теми стенами, в тепле и свете, сейчас пили чай, играли в карты, смеялись. А здесь, в людской, люди ждали приговора.
Барин
Валериан Платонович вышел к ним после обеда.
Он был молод — лет тридцати, не больше. Высокий, с бледным, точно восковым лицом и тёмными, глубоко посаженными глазами. Одет по-столичному — сюртук тонкого сукна, лаковые сапоги, на пальце перстень с рубином.
Шёл он неторопливо, поигрывая тростью. Дворня перед ним расступалась, как вода перед носом лодки.
— Кто тут из Игнатовых? — спросил негромко, но так, что все услышали.
Отец шагнул вперёд, поклонился.
— Я, барин. Игнат. А это дочь моя, Аглая.
Валериан Платонович скользнул по ней взглядом — равнодушно, как по мебели.
— Аглая, значит. Имя хорошее. Сколько лет?
— Девятнадцать, ваше благородие.
— Девятнадцать. — Он усмехнулся. — В самый сок. А замужем?
— Нет, барин.
— Сирота?
— Мать померла три года назад.
— И живёте вдвоём?
— Так точно.
Валериан Платонович кивнул, повернулся к дворецкому:
— Запиши. Игнат и Аглая. Работать будут на конюшне. Дочь — в прачечную. И чтоб к вечеру доложили, как устроились.
Он развернулся и ушёл так же внезапно, как и появился.
Аглая выдохнула. Кажется, пронесло.
Первые дни
На конюшне Игнат продержался всего три дня.
Староста, здоровенный мужик с кулачищами, гнал его на непосильную работу — таскать брёвна, чистить навозные ямы. Отец кашлял кровью, но молчал.
Аглаю отправили в прачечную. Работа оказалась не легче — с утра до ночи корыта, щёлок, ледяная вода. Руки трескались, ныла спина. Но она терпела. Главное — вместе с отцом. Не разлучат.
На четвёртый день Игнат не поднялся.
Аглая нашла его в конюшне — он лежал на соломе, бледный, с синими губами.
— Отец! — она бросилась к нему. — Что с тобой?
— Не могу, дочка… Силы нет…
Она побежала к барину, упала на колени в прихожей.
— Ваше благородие, отпустите отца в деревню! Он помрёт у вас!
Валериан Платонович сидел в кресле, пил чай с вареньем.
— Помрёт? — лениво переспросил он. — Ну и пусть помирает. Не первый, не последний.
— Он кашляет кровью, у него чахотка!
— Ах, чахотка, — барин поставил чашку. — Это заразно?
— Не знаю, барин… Но ему лечиться надо.
— Лечиться? — Он засмеялся. — В моём имении? Дорого стоит. Давай так: я тебя в расчёт не беру. Работай за двоих. А отец пусть лежит, пока не оклемается. Или не оклемается — мне всё равно.
Он махнул рукой, и лакей выставил Аглаю вон.
Неделя до венчания
Отец умирал на глазах.
Он лежал в людской, на нарах, укрытый рваным армяком. Дышал тяжело, с хрипом. Не ел, только пил воду, которую Аглая приносила по ночам.
Староста требовал, чтобы она выходила на работу. Она выходила. Руки стирала до мяса, носила бельё, чистила картошку на барскую кухню. А в свободные минуты бежала к отцу.
Однажды, возвращаясь из прачечной, она столкнулась во дворе с барином.
Валериан Платонович был пьян. Шатался, держался за перила крыльца. Увидел Аглаю — остановился.
— А, девка! Игнатова дочка! Как там отец? Ещё не подох?
— Пока жив, барин.
— А ты — ничего. Худенькая, но кость белая. — Он осклабился. — Иди-ка сюда.
Аглая попятилась.
— Чего боишься? Я только посмотрю.
Он шагнул к ней, потянулся рукой к лицу. Аглая отскочила, метнулась за угол.
Сзади раздался смех.
— Ишь, дикая! — крикнул барин вдогонку. — Ничего, приручим!
Аглая бежала, не разбирая дороги, пока не врезалась в кого-то у конюшни.
Сильные руки поймали её за плечи.
— Ты чего?
Она подняла глаза.
Перед ней стоял мужчина — высокий, широкий в плечах, с лицом, изрезанным глубокими морщинами. На правой щеке — тёмное пятно, похожее на ожог. Глаза серые, тяжёлые. Одет в чёрную, грубой выделки рубаху.
— Отпусти! — вырвалась Аглая.
— И не думал держать, — он разжал руки. — Сама налетела.
И пошёл к кузнице, тяжело ступая.
Аглая смотрела ему вслед. Спросила у пробегающего мимо конюха:
— Кто это?
— Еремей? Кузнец. Божий человек. Из каторги пришёл, барин его откупил. Говорят, за убийство сослан был. А клеймо на щеке — каторжное.
— Барин откупил?
— Ага. За так, для смеху. Держит как шута.
Аглая поёжилась.
Так она впервые увидела того, кто через неделю станет её мужем.
Вечер перед венчанием
В тот день Валериан Платонович особенно пил.
В усадьбу съехались гости — соседние помещики, чиновник из уезда, две девицы в пышных платьях. Слышны были крики, песни, звон посуды.
Аглая помогала на кухне. Носила блюда, мыла полы. К полуночи её отпустили.
Она зашла в людскую, проведать отца.
Игнат лежал с открытыми глазами, но не двигался.
— Батюшка? — позвала она.
Молчание.
— Отец!
Она потрогала его руку — холодную, твёрдую.
И поняла.
Села на лавку, закрыла лицо руками.
Не плакала. Только глотала воздух, как выброшенная на берег рыба.
— Девка, ты чего? — спросил кто-то из людской.
— Отец… помер.
Мужики зашевелились. Кто-то перекрестился. Кто-то пошёл звать старосту.
Аглая сидела, смотрела на отца, и не могла поверить, что он уже не дышит. Ещё утром он открыл глаза, посмотрел на неё, прошептал: «Дочка…» — и всё.
Теперь — тишина.
Что было дальше
Староста велел убрать тело в холодную клеть.
— Похороним завтра, — сказал. — А ты, девка, иди, не мешай.
Аглая вышла на крыльцо.
Ночь была холодная, звёздная. В усадьбе всё ещё гремело веселье.
Она стояла, смотрела на огни в окнах, и внутри поднималась такая глухая, звериная злоба, какой она никогда не знала.
Не из-за отца даже — отца не вернуть. А из-за того, что барину всё равно. Что он смеётся там, за стенами, пока она здесь, на холоде, осталась совсем одна.
Она повернулась и пошла к конюшне.
Нужно было где-то переночевать — в людской места не было.
В конюшне пахло сеном и лошадьми. Аглая забралась на сеновал, укрылась охапкой соломы.
Не спалось.
Через час она услышала шаги. Кто-то вошёл в конюшню, звякнул ведром.
— Эй, есть кто? — спросила она тихо.
Шаги замерли.
— Это я, — раздался негромкий голос. — Еремей.
Она выглянула.
Кузнец стоял внизу, держа в руке фонарь. Свет выхватывал его лицо — жёсткое, некрасивое, с клеймом и глубокими шрамами.
— Чего не спишь? — спросил он.
— Отец помер.
Он помолчал.
— Знаю. Слышал.
— Ты зачем пришёл?
— Лошадь покормить. Ночью жеребёнок родился.
Он пошёл в стойло. Аглая спустилась с сеновала, села на перевёрнутое корыто.
— Страшно тебе? — спросил Еремей, не оборачиваясь.
— Не знаю. Не думаю.
— Зря. Бояться надо. Завтра барин решит, что с тобой делать.
— А что со мной делать? Девка одна, без отца. Отправит в другую деревню. Или в горничные возьмёт.
Еремей повернулся, посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом.
— Не возьмёт. Ты ему приглянулась. Он за столом про тебя говорил.
Аглая похолодела.
— Что говорил?
— Не важно.
Он замолчал, потом добавил:
— Если что — ты ко мне. Я в кузнице. Спасу.
— А ты кто мне?
— Никто. Но барина ненавижу. А тебя — жалко.
Он взял фонарь и вышел.
Аглая осталась сидеть в темноте.
Утро
Венчали её насильно. Не успела опомниться.
В полдень во дворе появился староста с двумя дворовыми.
— Аглая, велено тебе идти в дом. Барин зовёт.
— Зачем?
— Не твоего ума дело.
Её привели в гостиную. Валериан Платонович сидел в кресле, бледный, с опухшим лицом. Рядом — священник, бледный, трясущийся. И Еремей. Он стоял у двери, опустив голову.
— Барин, — сказал священник, — дело это… не по закону. Девка не согласна.
— Молчи, поп, — оборвал Валериан Платонович. — Не тебе учить. Я здесь закон.
Он поднялся, подошёл к Аглае, взял за подбородок.
— Нравишься ты мне, Игнатова дочка. Упрямая. Не хочу, чтобы ты в прачечной руки портила. Хочу, чтобы ты при мне была. Сватаю тебя за Еремея. Он мужик работящий, злой, как пёс, но тебя не тронет. А будешь брыкаться — свяжу и всё равно обвенчаю. Выбирай.
— Не пойду, — сказала Аглая.
— Что?
— Не пойду за него замуж. И не надо мне таких сватов.
Барин рассмеялся.
— Дерзкая. Ну, как знаешь.
Он щёлкнул пальцами. Дворовые схватили Аглаю, скрутили руки, заткнули рот шёлковым поясом.
— Венчайте, — велел барин.
Венчали в домовой часовне. Быстро, вполголоса. Аглая смотрела на иконы мутными глазами и не могла поверить, что это происходит наяву.
Еремей стоял рядом, не глядя на неё.
Когда всё кончилось, барин хлопнул в ладоши:
— Вот и славно! Живите, голубки. Еремей — веди жену в свою конуру. И чтобы через три дня на работу вышла.
Он налил себе вина, выпил.
— Весело, — сказал.
Первый день в избе
Изба Еремея стояла на отшибе, у самого леса.
Маленькая, в три окна, с провалившейся крышей. Внутри — темно, сыро, пахло кожей и железом.
— Вот и дом, — сказал Еремей, впуская её.
Аглая села на лавку, не раздеваясь.
— Ты почему согласился? — спросила.
— А был у меня выбор?
— Мог отказаться.
— Попробуй откажись, — он усмехнулся. — Его, барина, слово — закон. Откажешься — в кандалы, в Сибирь. А там смерть. Я уж был. Не хочу обратно.
— Так ты правда убивец?
— Убивец, — сказал он спокойно. — Обидчика зарезал. Три года на каторге. Потом барин за долги выкупил. Теперь я его собственность. Как и ты.
Аглая закрыла лицо руками.
— Что ж теперь будет?
— Живи пока. Я не трону. Спи на печи, я на полу.
Он вышел в сени.
Аглая осталась одна.
Старуха на печи зашевелилась.
— Иди ко мне, милая, — прошамкала она. — Расскажи, как тебя звать-то.
— Аглая.
— А я Матрёна. Мать Еремейкина. Сирота ты, видать.
— Сирота.
— Ну, теперь не одна. У нас поживёшь. Он хоть и суров, а добрый. Не бойся.
Аглая легла на печь, рядом с тёплым старушечьим боком, и впервые за эту неделю закрыла глаза без ужаса.
Месяц после венчания
Жизнь в избе потекла своим чередом.
Еремей уходил на рассвете в кузницу — ковать подковы, чинить плуги. Возвращался затемно. Кормил мать, садился ужинать.
С Аглаей почти не разговаривал. Смотрел иногда — тяжело, долго. Но не трогал.
Аглая занималась хозяйством — топила печь, варила щи, стирала. Привыкла понемногу к запаху кожи и железа, к тому, что её теперь звали Еремеевой женой.
В усадьбе над ними посмеивались. Дворня шепталась:
— Глянь, кузнец нашёл себе бабу. Из-под палки, правда.
— А девка-то хороша. Эх, не мне.
Аглая слышала, но молчала.
Однажды — через месяц после венчания — барин вызвал её в дом.
— Аглая, поди-ка сюда, — позвал он, когда она проходила через двор.
Она остановилась.
— Чего изволите?
— Изыди, изволь, — передразнил он. — Скучно мне. Посиди со мной, чаю выпей.
— Не могу, барин. Работа есть.
— Работа подождёт. Иди, говорю.
Она вошла.
Валериан Платонович сидел в гостиной один. Пахло дымом, вином, духами.
— Нравится тебе с мужем жить? — спросил, разглядывая её.
— Живу.
— А он тебя не бьёт?
— Нет.
— Ишь ты, благородный. А я думал, каторжник — он и есть каторжник.
Он встал, подошёл близко.
— А ты, я вижу, не растеряла красоту. Даже лучше стала.
Аглая отступила к двери.
— Барин, мне идти надо.
— Стой, — голос его стал жёстким. — Я сказал — посиди.
Она замерла.
Он взял её за руку, повернул ладонью вверх.
— Руки грубые. У прачки. А я могу сделать тебе другую жизнь. Хочешь?
— Я замужем, — сказала Аглая, глядя прямо в глаза. — Перед Богом.
— Бог, — он усмехнулся. — Бог далеко. А я — здесь.
Она вырвала руку и выбежала.
Всю дорогу до избы бежала, не оглядываясь.
Дома упала на лавку, забилась в угол.
Еремей вернулся поздно. Увидел её заплаканную, нахмурился.
— Что случилось?
— Барин… звал. Руки трогал.
Он промолчал. Долго стоял у двери, сжимая и разжимая кулаки.
— Не ходи к нему больше, — сказал наконец.
— А если позовёт?
— Не ходи. Я скажусь больной.
Аглая посмотрела на него.
— Ты… заступишься?
— Заступлюсь.
Сказал так, что спорить не хотелось.
Через месяц
Барин не унимался.
Он присылал записки, требовал Аглаю в дом. Звал на посиделки, на чай, на вечерние чтения. Аглая отказывалась.
— Что ж ты, девка, — говорили ей дворовые, — барин внимание оказывает, а ты нос воротишь. Все бы на твоём месте радовались.
— Не все, — отвечала Аглая.
Она боялась не барина даже — боялась себя. Знала, что рано или поздно он найдёт способ её сломать.
Однажды ночью Еремей не вернулся из кузницы.
Аглая ждала до полуночи, потом пошла искать.
Кузница была заперта. Внутри горел свет.
— Еремей? — позвала она.
Тишина. Потом глухой удар, будто что-то тяжёлое упало на пол.
Она дёрнула дверь — заперто.
Побежала в усадьбу, к старосте.
— Открой кузницу! Там муж мой!
Староста нехотя пошёл, открыл.
Еремей лежал на земляном полу, связанный. Лицо разбито, рука вывернута.
Рядом стояли двое дворовых и барин.
— А, жена пришла, — улыбнулся Валериан Платонович. — А мы тут с твоим мужем беседуем. Он, понимаешь, вздумал перечить. Говорит, что не пустит тебя ко мне. А я ему объясняю, что он — моя собственность. И ты — тоже. И буду делать что хочу.
— Отпустите его, — сказала Аглая.
— Отпущу. Если ты сделаешь то, что я скажу.
Она смотрела на Еремея. Тот качнул головой — не соглашайся, мол.
— Что надо сделать?
— Пустяк. Придёшь завтра в баню. Я велю истопить. И мы поговорим.
Аглая молчала.
— Или, — барин наступил ногой на руку Еремея, тот застонал, — он останется здесь. И будет так лежать, пока не сгниёт.
— Я приду, — сказала Аглая.
Еремея отвязали. Он поднялся, пошатываясь, взял Аглаю за руку.
— Уйдём, — сказал хрипло.
Они вышли.
Всю дорогу молчали.
Дома Еремей сел на лавку, опустил голову.
— Зачем ты согласилась? — спросил.
— А что мне было делать? Пусть бы ты помер?
— Лучше бы помер.
— Нет, — сказала Аглая. — Не лучше.
Она помолчала, потом добавила:
— Ты не виноват, что тебя в это втянули. Я сама решу.
— Как? — поднял он голову.
— А вот так.
Она подошла к сундуку, достала что-то завёрнутое в тряпицу.
— Что там?
— Нож. Твой. Я нашла в кузнице.
Еремей посмотрел на неё.
— Ты что задумала?
— Не твое дело.
— Моё, — он встал, подошёл близко. — Ты моя жена.
— По принуждению.
— Какая разница. Я не дам тебе в петлю лезть.
— А я и не лезу. Я хочу, чтобы он перестал нас мучить.
Они смотрели друг на друга.
— Вместе, — сказал Еремей. — Если что — вместе.
Аглая кивнула.
Утро перед баней
Наутро Аглая встала раньше обычного.
Надела чистую рубаху, причесалась. Собрала волосы в косу — туго, по-бабьи.
Еремей сидел на лавке, сжимая в кармане нож.
— Не ходи, — сказал ещё раз.
— Надо.
— Я пойду вместо тебя.
— Не пустят. Ему меня надо.
Она вздохнула, потрогала клеймо на его щеке.
— Ты не виноват. Ни в чём не виноват.
Он перехватил её руку, прижал к своей щеке. Молча.
Аглая высвободилась, вышла.
Солнце только вставало. Над лесом висел туман.
Она пошла к усадьбе, где её ждал барин.
Финал этой главы
В бане было жарко, пахло берёзовым веником и паром.
Аглая вошла, закрыла за собой дверь.
Валериан Платонович сидел на полке, обнажённый по пояс, с кружкой кваса в руке.
— А, пришла. А я уж думал, не придёшь.
— Пришла, — сказала Аглая.
Она стояла у порога, не двигаясь.
— Раздевайся, — велел барин. — Не стесняйся.
— Погодите, барин. Прежде чем… ответьте мне на один вопрос.
— Какой?
— Зачем вы это делаете? Зачем вам моя погибель?
Он рассмеялся.
— Погибель? Да я тебе счастье предлагаю. Будешь жить в доме, есть сладко, ходить в шелках. Чего тебе ещё?
— Свободы.
— Свобода — она для дураков, — барин отставил кружку. — Для таких, как твой муж. А умные люди выбирают комфорт. Ну так что? Идёшь ко мне?
Аглая молчала.
Потом развязала пояс, сняла рубаху.
Барин облизнул губы.
— Вот так-то лучше.
Она шагнула к нему.
— Барин, а вы знаете, что Еремей меня научил?
— Чему? — он уже тянул к ней руки.
— Нож в голенище прятать.
Она выхватила нож из-за сапога — быстро, как учил Еремей.
Барин не успел даже вскрикнуть.
Аглая смотрела на него, на кровь, на свою руку — и не чувствовала ничего.
Только холодную, ясную пустоту.
Дверь распахнулась. На пороге стоял Еремей.
— Аглая…
— Всё, — сказала она. — Никто больше не тронет.
Он подошёл, взял её за руку, забрал нож.
— Уходим, — сказал.
— Куда?
— В лес. У меня там схрон. Пересидим. А там видно будет.
Она кивнула.
Они вышли из бани, не оглядываясь.
Сзади, из усадьбы, уже доносились крики.
А вы как думаете — правильно ли поступила Аглая? И что их ждёт дальше? Делитесь в комментариях.
