Ночная дорога
Катя шла по мокрому тротуару, и шаги звучали глухо, как будто асфальт был обитом старой тканью. Дождь не усиливался, но и не прекращался — висел в воздухе мелкой невидимой взвесью, оседая на волосах, на куртке, на ресницах. Сумка оттягивала руку, и она перехватила её поудобнее, поправив ремень на плече.
Город жил своей ночной жизнью. Где-то проехало такси, мелькнув жёлтым огоньком. Пара под ручку спешила к подъезду, девушка смеялась, парень держал над ней куртку вместо зонта. Катя смотрела на них и не чувствовала ничего. Ни зависти, ни горечи. Просто смотрела, как смотрят на витрину магазина, в который не собираешься заходить.
Автобусная остановка была пустая. Расписание на табличке давно выцвело, буквы читались с трудом. Последний автобус до центрального района ушёл полчаса назад, она это знала. Катя опустилась на холодную скамейку, поставила сумку между ног и уставилась прямо перед собой. По ту сторону дороги — тёмная полоса деревьев, за которой начинался частный сектор, а дальше — садовые товарищества и лес.
Подъезд, из которого она вышла, светился окнами на третьем этаже. Она знала, что Алексей стоит там и набирает её номер. Потом, наверное, позвонит маме, и Тамара Петровна скажет что-то вроде «я же говорила, гулящая, непутёвая». А потом он сядет на диван, включит телевизор и через полчаса забудет. Потому что так устроен Алексей. Не злой, не жестокий — просто удобно устроенный. Мягкий, как та макаронина в тарелке.
Телефон был выключен, но Катя достала его из кармана и всё равно посмотрела на тёмный экран. Потом включила. Всплыло четырнадцать пропущенных от Алексея, три сообщения. Первое — «Кать, ты дурак? Возвращайся». Второе — «Мама расстроена, ты могла бы и промолчать». Третье, уже от её брата — «Сестра, тебе куда посылку отправлять, ты чё опять с Лёшкой поругалась?»
Катя хмыкнула. Брат Серёга всегда всё понимал быстрее остальных, хотя и выражался коряво. Она набрала ему ответ: «Серёж, можно я к вам на пару дней? Объясню потом». Отправила, подождала. Через минуту пришло: «Двери открыты, но у нас Славик кашляет, не пей от его чашки. Приходи».
Катя встала с лавки. Такси до их хрущёвки обойдётся в двести рублей, а деньги были — заначка, которую она прятала от Тамары Петровны в отделение сумки, между старым платком и документами. Триста сорок рублей, считай, всё, что осталось до зарплаты. Ну и ладно.
Серёга и его собака
Таксист попался молчаливый, немолодой, с бородкой и радиостанцией, которая шипела и изредка выдавала обрывки диспетчерских переговоров. Катя сидела на заднем сиденье, прижимая сумку к себе, и смотрела в окно. Фонари бежали мимо, капли слезились на стекле. Она ни о чём не думала — просто сидела и дышала.
У подъезда Серёгиной хрущёвки её встретил не он, а его собака — крупный, лохматый, неопределённой породы кобель по имени Полкан. Полкан выбежал из дверей, когда Катя ещё поднималась по лестнице, и ткнулся мокрым носом ей в колено, замахал хвостом так, что задел стену. От него пахло псиной, мокрой шерстью и чем-то ещё — тёплым, живым, настоящим.
— Полкан, зараза, я же сказал — сидеть! — раздался сверху голос Серёги. — Кать, ты? Поднимайся, я чайник поставил.
Серёга встретил её в трениках и растянутой футболке с надписью «Белгород — город первого салюта». На кухне горела лампа без абажура, на столе стояли кружки и открытая пачка печенья «Мария». В углу, на детском стульчике, сидел Славик — племянник, двух с половиной лет, с красным носом и стеклянными глазами. Он посмотрел на Катю, икнул и сказал: «Тётя Катя, а у нас кот умер».
— Какой кот? — не поняла Катя, снимая мокрую куртку.
— Никакого, — махнул рукой Серёга. — Это он про мультик. Не было у нас никакого кота. Садись, давай, рассказывай. Я вижу по лицу — опять свекровь?
Катя села, взяла кружку, которую Серёга уже успел пододвинуть. Чай был горячий, крепкий, с лимоном. Она сделала глоток и почувствовала, как тепло растекается по груди, и внутри что-то размягчилось, и если бы она сейчас расслабилась хоть на секунду, то разрыдалась бы. Но она не стала. Вместо этого стала рассказывать — про буженину, про макароны, про пустую тарелку и про то, как Алексей сказал «из-за куска мяса».
Серёга слушал, хмурился, грыз печенье и кидал крошки Полкану, который устроился под столом, положив морду на лапы.
— Ну ты даёшь, — сказал он, когда Катя закончила. — Год. Целый год ты это терпела. Я бы на твоём месте ушёл через неделю.
— Ты не ушёл бы, — ответила Катя. — Ты бы поговорил с ней, потом поссорился, потом помирился, потом снова поговорил. Потому что ты тоже мягкий, Серёж. Вся наша семья мягкая. Нас так растили — не скандалить, не выносить сор, терпеть.
— Это точно, — Серёга почесал Полкана за ухом. — Покойная бабушка говорила: терпи, казак, атаманом будешь. Хотя она в жизни ни разу не была казаком и атаманом не стала. Просто стерпела всё, что можно и нельзя.
Они помолчали. Славик задремал на стульчике, и Серёга осторожно отнёс его в комнату. Полкан проводил их взглядом и снова уставился на Катю — не просяще, а как-то внимательно, будто понимал, что человеку сейчас плохо. Потом ткнулся ей в ладонь и тяжело вздохнул.
— Преданность животных, — сказала Катя, почёсывая пса. — Серёж, вот Полкан — он же тебя не предаст, не обманет, не нальёт тебе макароны без мяса.
— Не нальёт, — согласился Серёга, вернувшись. — Зато нагадит в коридоре, если я забуду выгулять. Но ты права, он честный. Честнее большинства людей.
Утро и сосед Григорий
Ночью Катя спала на раскладушке, которую Серёга вытащил с балкона. Пружины визжали, одеяло пахло пылью, но она заснула почти мгновенно, как человек, который слишком долго держался на ногах и наконец упал.
Утро было серым, холодным, с тяжёлым небом, нависшим над городом так низко, что казалось — дотянись рукой и коснёшься. Серёга ушёл на смену в семь, оставив на столе записку: «Ключи у соседки тёти Вали. Полкана выгуляй, пожалуйста. Печенье в шкафу. Не скучай, сестра».
Катя выгуляла Полкана. Тот деловито обнюхал каждый куст у подъезда, задрал лапу на колесо чьего-то «Жигули» и посмотрел на неё так, будто совершил великий подвиг. На обратном пути, в лифте, к ним подсел сосед с третьего этажа — высокий, сухой, с обветренным лицом и hands of a man who’d worked outdoors his whole life.
— Здорово, — кивнул он Полкану, потом посмотрел на Катю. — А ты Серёгина сестра? Григорий я, живу над ним. Тебя, значит, Катя. Он про тебя рассказывал.
— Хорошее или плохое? — спросила Катя.
— Ну, — Григорий почесал подбородок. — Он говорил, ты замужем была. Была — это, я так понимаю, уже прошлое время?
Катя не ответила, только сильнее сжала поводок. Григорий понял, вышел на своём этаже и сказал уже оттуда, через закрывающиеся двери:
— Ты, если что, заходи. Я один живу, собака у меня тоже есть, и есть что рассказать. У меня, знаешь, реальная история из жизни была, как раз тебе сейчас полезно будет послушать. С бабами расставаться — это я тебе не теоретически знаю.
Дверь закрылась. Полкан фыркнул. Катя поднялась в квартиру, закрыла дверь и села на кухонный стул. На столе, рядом с недопитой кружкой Серёги, лежал его телефон. Экран подсветился — пришло сообщение от Алексея: «Кать, я с мамой поговорил. Она сказала, что даст тебе полтарелки мяса, если ты вернёшься. Это, считай, победа. Ну?»
Катя смотрела на экран и не знала — плакать или смеяться. Полкан подошёл, ткнулся носом ей в колено и снова тяжело вздохнул, как старый пёс, который видел в жизни всякое и уже ничему не удивлялся.
Чай у Григория
Катя не пошла к Григорию в тот же день. И на следующий тоже не пошла. Три дня она жила у Серёги — спала на раскладушке, выгуливала Полкана, готовила пельмени из тех, что в пачке, и старалась не думать. Получалось через раз.
Алексей звонил каждый день. Первые два — требовал вернуться, грозил, что подаст на развод, что заберёт квартиру, что она ничего не докажет. На третий день тон сменился — он стал тихим, почти ласковым. «Кать, ну хватит, я с мамой поговорил серьёзно, она обещала». «Кать, я скучаю, кровать без тебя холодная». «Катюш, ну что ты как ребёнок, из-за еды разругались, люди голодают, а ты из-за макарон…»
Катя слушала, молчала и клала трубку. Не со зла — просто не знала, что ответить. Любое слово превращалось в долгий разговор, а длинные разговоры с Алексеем всегда заканчивались одинаково: она уступала, он оставался при мнении, Тамара Петровна праздновала победу.
На третий вечер, когда Серёга был на смене, а Славик уснул у соседки тёти Вали, Катя сидела на кухне с кружкой пустого чая — даже пакетик кончился, забыла купить — и услышала стук в дверь. Не в их дверь, а в стену. Три коротких удара.
Она замерла. Стук повторился. Потом — голос Григория, приглушённый перекрытием:
— Серёгина сестра! Ты там? Я тут борщ варил, на двоих получилось, а один я не осилю. Поднимись, что ли?
Катя посмотрела на Полкана. Полкан навострил уши и постучал хвостом по ножке стула — вроде как «идём, чего сидеть».
Дверь у Григория была незаперта. Он жил в такой же двушке, только обои другие — выцветшие, с какими-то полосами, будто кто-то долго протирал стену спиной. Пахло борщом, лавровым листом и собакой. В углу коридора лежал большой чёрный пёс, похожий на помесь овчарки с чем-то лохматым и безразмерным.
— Это Дым, — сказал Григорий, — не кусается, только дышит как паровоз. Проходи на кухню, там всё накрыто.
Кухня была маленькая, стол на двоих, на столе — две тарелки, две ложки, кастрюля, хлеб на доске. Борщ оказался густой, тёмный, со сметаной. Катя поднесла ложку ко рту и вдруг поняла, что голодна — по-настоящему, по-животному, как не была голодна, наверное, весь последний год в той кухне, где ела через силу и под присмотром.
Григорий не спрашивал. Просто ел рядом, шумно хлебая, макая корку в бульон. Дым лежал под столом, и его горячий бок касался Катиной ноги через ткань джинсов.
— Вкусно, — сказала Катя, когда тарелка опустела. — Спасибо.
— Не за что, — Григорий откинулся на стуле. — Я один живу пятый год. Жену свою, Нину, похоронил в восемнадцатом — рак, долго болела, быстро ушла. Сын в Воронеже, приезжает на могилу дважды в год, на девятого мая и на её день рождения. А я вот остался. С Дымом. Работаю в лесничестве, егерь, sixty третий года, через два года на пенсию, если доживу.
Он сказал это без драмы, как перечисляют продукты в магазине. Молоко, хлеб, яйца. Жена умерла, сын уехал, остался с собакой.
— Серёга говорил, у тебя какая-то история, — осторожно сказала Катя, потому что молчать было неловко, а Григорий, видимо, ждал.
— История? — он хмыкнул. — Ну, если честно, я это к слову брякнул тогда в лифте. Но история есть, да. Не то чтобы я ею хвастаюсь, но если тебе сейчас паршиво и кажется, что хуже не бывает — ну, послушай. Может, отвлечёт.
Как Григорий два дня не выходил из леса
— Это было в две тысячи пятнадцатом, — начал Григорий, наливая себе чай из старого чайника со свистком. — Октябрь, как раз такая погода, как сейчас. Дождь, грязь, листья гниют. Я тогда ещё не егерем был, а так — помогал в лесничестве, маршруты проверял, звериные камеры переставлял. Ну, знаешь, такие фотоловушки, которые на животных снимают.
Катя кивнула.
— И вот пошёл я один в квартал, который за Шаховкой начинается, далековато от дорог. Лес там густой, старый, местами болото. Собаку не взял — Дым тогда лапу поранил, сидел дома. Один пошёл, дурак. Телефон разрядился ещё по дороге, я и не заметил. А компас забыл. Думал, по ориентирам выйду — я ж местный, каждую тропинку знаю.
Он замолчал, отпил чай.
— К полудню туман поднялся. Не такой, как в городе — тут в городе туман это парочка облаков на уровне фонарей. А там — стена. Белая, плотная, ничего не видно за двадцать метров. Деревья одинаковые, неба нет, куда ни плюнь — ельник. Я пошёл на восток, как думал. Час шёл. Потом ещё час. И понял, что иду по кругу, потому что третий раз вижу ту же поваленную берёзу с дятловыми дырками.
Катя слушала, забыв про чай. Григорий рассказывал не торопясь, иногда останавливаясь, будто заново переживая каждый час.
— К ночи температура упала. Я был в куртке, но лёгкой — на октябрь не рассчитывал. Развёл костерок, сидел, слушал, как лес ночью гудит. Ничего так — можно перетерпеть. А утром, когда рассвело, пошёл опять. И вот тут началось.
— Что? — Катя подалась вперёд.
— Встреча с медведем, — Григорий сказал это буднично, как «встреча с соседом». — Медведица, с медвежонком. Я их спугнул — вышел на поляну, а они там, метров тридцать. Она встала на задние лапы, смотрит. Я стою, не дышу. Думал, всё. Лес глухой, людей нет, растерзает — и не найдут. Кости через неделю обглодают, и всё.
— И что? — Катя сжала край стола.
— Стоял. Не двигался. Минуту, две. Она опустилась на четыре лапы, развернулась и ушла в ельник. Медвежонок за ней. Я выдохнул, руки трясёт, но на ногах держусь. Пошёл оттуда в другую сторону, уже не разбирая дороги. Шёл весь день, к вечеру вышел к ручью. Напился, умылся. Ночью опять костёр, только уже побольше, и не спал — сидел, палил сырые ветки и слушал каждый шорох.
— Выживание в лесу, — тихо сказала Катя, не знаю зачем. Просто вырвалось.
— Ну да, — кивнул Григорий. — Два дня без еды, без связи, с одним матчком и перочинным ножом. Ничего героического — просто полз и не сдох. На третий день вышел на линию электропередачи, а по ней — к кордону. Там уже искали, Серёга с мужиками на УАЗе ехали по просеке, орали во всё горло.
— Серёга? — Катя моргнула. — Наш Серёга?
— Он самый. Он тогда в лесничестве подрабатывал, водил УАЗ. Мы с ним после того случая как-то сдружились. Он мужик правильный, хоть и молодой. Вот.
Григорий допил чай, вытер рот тыльной стороной ладони. Дым под столом перевернулся на другой бок и заскулил во сне.
— Я к чему это рассказываю, — Григорий посмотрел на Катю прямо, без улыбки. — Не к тому, что ты сейчас бросишься в лес и будешь от медведя отбиваться. А к тому, что бывает — ты идёшь по знакомому месту, всё вокруг своё, каждая тропинка изучена, и вдруг туман, и ты потерялся. И не понимаешь, где верх, где низ, и каждый шаг может увести ещё дальше. И единственное, что можно сделать — не паниковать, не бежать куда глаза глядят, а стоять. Стой. Жди, пока туман спадёт. Иногда проще всего — просто постоять на месте.
Катя молчала. Борщ в желудке был тёплый, Дым дышал у её ног, за окном моросил тот же мелкий осенний дождь, что и три дня назад, когда она вышла из подъезда с сумкой.
— Спасибо, Григорий, — сказала она. — За борщ. И за… ну, в общем, спасибо.
— Не благодари, — он встал, начал собирать тарелки. — Завтра приходи опять. Я щи варить собирался, на двоих тоже выйдет.
Катя спустилась к Серёге, легла на раскладушку. Полкан запрыгнул к ней в ноги, свернулся клубком. Она лежала в темноте и думала не про Алексея, не про Тамару Петровну, не про буженину. Думала про медведицу, которая встала на задние лапы, посмотрела и ушла. Ушла, потому что не увидела угрозы. Потому что Григорий стоял смирно и не делал резких движений.
Катя закрыла глаза. Раскладушка скрипнула. Полкан тёплым боком прижался к её щиколотке, и она впервые за три дня уснула спокойно, без снов, без дрожи, без глухого кома где-то между рёбрами.
