А потом перевела взгляд на свои.
Руки как руки. Пальцы в земле, ногти обломаны, на ладони мозоль от лопаты. Она быстро спрятала руки под стол.
— Ну, кто копать пойдёт? — спросила как ни в чём не бывало.
Виктор посмотрел на Тину. Тина на Светлану. Светлана на детей.
— Мам, ну мы же не за этим приехали, — наконец сказал Виктор. — Мы просто проведать.
— Проведали, — согласилась Елена Тимофеевна. — Спасибо, что приехали.
Она встала и начала собирать тарелки. Руки дрожали, но она держала их крепко.
— Давай помогу, — подскочила Тина.
— Сиди. У тебя маникюр.
Тина замерла с тарелкой в руке. Поставила обратно.
За столом повисла пауза. Только дети продолжали носиться по двору, не понимая, что взрослые вдруг замолчали.
— Мам, — начал Виктор. — Ну серьезно. Ты бы сказала, что надо копать. Мы бы взяли одежду.
— Я сказала: картошка уродилась. Приедете — выкопаем.
— Так это же… Я думал, ты уже.
— Что я уже?
— Ну, выкопала.
Елена Тимофеевна поставила чайник на плиту. Зажгла газ. Спичка сломалась, и она чиркнула второй.
— Одна я не успеваю, — сказала она тихо. — Двадцать соток. Мне что, до снега с лопатой стоять?
— Так позвала бы.
— Я позвала.
Виктор вздохнул. Посмотрел на Светлану. Та пожала плечами.
— Мам, ну давай так. Мы завтра с утра…
— Завтра воскресенье. Вам ехать надо.
— Ну, можно и в понедельник.
— Тебе на работу.
— Да я отпрошусь.
— Не надо, — отрезала Елена Тимофеевна. — Я сама.
Она вышла во двор. Виктор за ней.
— Мам, ну чего ты обиделась?
— Я не обиделась. Я просто устала.
— Мы же не специально. Правда. Просто думали, что ты нас позвала на готовенькое.
— На готовенькое, — повторила она. — Это картошка, Витя. Она в земле. Её сначала посадить надо, потом окучить, потом выкопать. А потом ещё перебрать, просушить. И только тогда она готова.
— Ну я знаю.
— Знаешь.
Она отвернулась и стала смотреть на поле. За домом, за сараем, земля была покрыта жухлой ботвой. Ветер шевелил её, и казалось, что поле дышит.
— Я не для того её сажала, чтобы вы мне деньги давали, — сказала она. — Я для того сажала, чтобы вы приехали. Понял?
Виктор молчал.
Тут калитка скрипнула.
— Хозяева! Есть кто живой?
Во двор зашёл сосед Григорий. Старый, в резиновых сапогах, с собакой на поводке. Дружок — дворняга, чёрно-белый, с одним ухом. Он сразу рванул к детям, и те завизжали от восторга.
— О, гости! — Григорий улыбнулся. — Лена, я за лопатой. Свою вчера сломал.
— В сарае возьми.
Григорий посмотрел на Виктора, на его кроссовки, на Тину, которая вышла на крыльцо в платье.
— А вы чего такие нарядные? Картошку копать?
— Да мы… — начал Виктор.
— Не готовы, — подсказала Тина.
— А, ну понятно, — кивнул Григорий. — Городские. Ладно, Лена, я завтра с утра приду. С Дружком. Вдвоём быстрее.
— Спасибо, Гриша.
— Да не за что. Ты ж мне в позапрошлом году крышу чинила, когда ветром сорвало. Забыла?
Он пошёл к сараю, но у крыльца остановился.
— Слышь, Лена. А помнишь, я тебе про медведя рассказывал?
— Про какого медведя?
— Ну, когда я в лесу за грибами ходил. Реальная история из жизни, не выдумка. Хочешь, расскажу? А то что-то у вас тут напряжённо.
Виктор хмыкнул.
— Давайте, — сказала Тина. Ей явно хотелось сменить тему.
Григорий и его история
Григорий сел на лавочку. Дружок улёгся у его ног.
— Короче. Пошёл я как-то в лес. Далеко зашёл. Грибов набрал — полная корзина. Иду обратно, а тропу потерял. Места незнакомые. Ну, думаю, ничего. Солнце слева, значит, иду на юг. Иду, иду. Вдруг слышу — треск. Как будто кто-то дерево ломает.
Он замолчал. Посмотрел на внуков, которые притихли.
— А это медведь. Метрах в двадцати. Здоровый. Встал на задние лапы и смотрит на меня. Я замер. Корзину выронил. Грибы рассыпались. А он стоит. Носом водит.
— И что вы? — шёпотом спросила Светлана.
— А что я? Побежал. Куда бежать? Я не знаю. Дружок тогда со мной был. Он как зарычит. Бросился на медведя. Маленький, а туда же.
— И медведь?
— А медведь от неожиданности отступил. Дружок его за лапу цапнул. Медведь заревел и в сторону. А я бегом. Только Дружка зову. Он за мной.
Григорий погладил собаку.
— Мы тогда два дня в лесу проблуждали. Выживание в лесу — штука серьёзная, скажу я вам. Ночью холодно. Есть нечего. Я ногу подвернул, идти не могу. Дружок мне еду приносил. То мышь поймает, то птицу какую. А ночью лёг мне на ноги и грел. Я думал, всё. Не выйду. А он не бросил. Вот что такое преданность животных. Не каждая родня так сможет. Эта встреча с медведем мне до сих пор снится. После этого я в лес один не хожу.
Он сказал это просто, без укора. Но Виктор почему-то покраснел.
— А потом? — спросил он.
— А потом Дружок вывел меня на дорогу. Я уже еле шёл. Смотрю — машина. Лесник. Он и вывез. Вот такая история.
Григорий встал.
— Ну, я пошёл. Лопату возьму. Лена, завтра в восемь?
— В восемь.
Он ушёл. Дружок побежал за ним, но у калитки обернулся и гавкнул. Дети засмеялись.
На кухне снова стало тихо. Тина мыла чашку. Светлана собирала пакеты.
— Мам, — сказала Тина. — Мы в следующий раз приедем. Правда. И копать будем. Я перчатки возьму.
— Ага, — сказала Елена Тимофеевна. — В следующий раз.
Она не сказала: «Не приедете». Не сказала: «Я знаю». Просто стала мыть посуду.
Вечером они уехали. Две машины, полные городских пакетов. Картошки они так и не взяли. Виктор сунул ей деньги, но она не взяла.
— Купи внукам что-нибудь.
— Мам…
— Всё, езжайте. Темнеет.
Когда машины скрылись за поворотом, Елена Тимофеевна села на крыльцо. Дружок, который остался у Григория, прибежал и лёг рядом. Она погладила его по голове.
— Вот и все, — сказала она. — А картошка ещё в земле.
Утро
Утром она встала в шесть. Надела старые штаны, куртку, взяла лопату. Вышла во двор. Григорий уже ждал у калитки. С двумя лопатами.
— Готова?
— Готова.
Они пошли к полю. Дружок бежал впереди. Ботва шуршала под сапогами. Где-то далеко, за лесом, вставало солнце. Елена Тимофеевна воткнула лопату в землю. Вывернула ком. Из него показалась картошка. Крупная, чистая, жёлтая.
— Хороша, — сказал Григорий.
— Хороша.
Она выпрямилась, посмотрела на дорогу. Пусто. Только ветер. Она вздохнула и снова нагнулась.
Работы было много. Но она почему-то улыбнулась.
Утро в поле
Елена Тимофеевна копала молча. Григорий тоже не лез с разговорами. Только Дружок иногда гавкал на ворон.
Земля была тяжёлая, влажная. После ночного дождя она липла к лопате. Елена Тимофеевна переворачивала ком, разбивала его рукой в перчатке. Картошка падала в ведро с глухим стуком.
— Хороший урожай, — сказал Григорий, вытирая лоб. — Крупная.
— Дождей много было.
— Ага. Июль сухой, а август полил.
Они замолчали. Слышно было, как где-то далеко мычит корова. Пахло сырой землёй и ботвой.
Через час Елена Тимофеевна выпрямилась.
— Пойду чай поставлю.
— Иди. Я тут ещё пару рядков.
Она пошла к дому. Ноги гудели. Спина ныла. В сенях она сняла сапоги, прошла на кухню. Включила чайник. Взяла телефон.
Ни одного пропущенного.
Она посмотрела на экран. Потом положила телефон на стол. Экран погас.
Чайник закипел. Она заварила чай в большом железном чайнике, который остался от мужа. Достала вчерашние пирожки. Положила на тарелку. Вышла во двор.
Григорий уже сидел на перевёрнутом ведре. Рядом лежал Дружок, высунув язык.
— Устал?
— Есть немного. Годы не те.
Она налила ему чай в кружку. Он взял обеими руками, подул.
— Спасибо. А ты чего такая?
— Какая?
— Сама не своя.
Елена Тимофеевна села на траву.
— Да ничего. Просто думаю.
— О чём?
— О разном.
Григорий не стал допытываться. Он отхлебнул чай.
— Помнишь, я тебе про медведя рассказывал?
— Помню.
— Так вот. Я тогда в лесу три дня был. И знаешь, что понял?
— Что?
— Что выживание в лесу — это не про силу. Это про то, кто рядом. Дружок вон… Он же мог убежать. Мог. А остался. Вот что такое преданность животных. А люди… Люди по-разному.
Он замолчал. Елена Тимофеевна смотрела на поле.
— Ты это к чему?
— Ни к чему. Просто вспомнилось.
Тут послышался звук машины. Оба подняли головы. По дороге, поднимая пыль, ехала знакомая машина. Белая, с прицепом.
— Тина? — Елена Тимофеевна встала.
Машина остановилась у калитки. Дверца открылась. Тина вышла. В старых джинсах, в футболке, волосы собраны. На руках — перчатки. Обычные, резиновые.
— Мам, — сказала она. — Я это… Вернулась.
Елена Тимофеевна молчала.
— Я не могу так. Ну, в общем. Я Вите позвонила, сказала, что останусь. Он… Он не приедет. У него дела. Но я…
Она замолчала. Посмотрела на поле.
— Я помочь хочу.
Григорий встал.
— Ну, я пойду. У меня ещё своя картошка не копана.
Он подмигнул Елене Тимофеевне и пошёл к калитке. Дружок побежал за ним.
Тина стояла, переминаясь с ноги на ногу.
— Мам, ну скажи что-нибудь.
— Что сказать?
— Ну… Что ты злишься.
— Я не злюсь.
— Злишься. Я вижу.
Елена Тимофеевна вздохнула.
— Пойдём. Вон там рядок. Лопата в сарае.
Тина кивнула и пошла за лопатой.
В поле
Они копали вместе. Тина сначала неуклюже. Лопата входила криво. Она вытаскивала ком, но картошка рвалась.
— Не так, — сказала Елена Тимофеевна. — Глубже. И не тяни на себя.
— Я стараюсь.
— Старайся лучше.
Тина фыркнула, но переделала. Через двадцать минут у неё стало получаться. Она выпрямилась, вытерла лоб тыльной стороной руки. На лице осталась полоса грязи.
— Мам.
— Что?
— А папа тоже копал?
— Копал.
— Он любил?
— Не то слово. Он в поле отдыхал. Говорил, что там думается легче.
Тина помолчала.
— Я его плохо помню. Мне десять было.
— Помнишь. Ты просто не хочешь.
— Почему?
— Потому что больно. Ты всегда так. Если больно — не смотри.
Тина воткнула лопату в землю и отошла. Села на ботву. Елена Тимофеевна подошла, села рядом.
— Ты чего?
— Ничего. Просто ты права.
— Я не права. Я просто знаю.
Они сидели. Молчали. Ветер шевелил ботву. Где-то вдалеке лаяла собака.
— Мам, а что с картошкой делать? Ну, когда выкопаем?
— Перебрать. Просушить. В погреб спустить.
— А мы… Мы возьмём?
— Возьмёте. Я мешки приготовила.
Тина посмотрела на мать.
— Ты заранее приготовила?
— А как же. Я всегда готовлю.
Тина отвернулась. Глаза у неё заблестели. Она быстро встала.
— Пойдём. Ещё вон сколько.
Они копали до обеда. Потом Елена Тимофеевна пошла варить суп. Тина осталась в поле. Она копала одна. Медленно, но упорно.
За обедом они почти не разговаривали. Только Тина сказала:
— Вкусно. Я давно такого не ела.
— Это потому что своё.
— Ну да.
После обеда Тина снова пошла в поле. Елена Тимофеевна мыла посуду. В окно она видела, как дочь нагибается, разгибается, снова нагибается. Неуклюже, но уже уверенно.
Вечером Тина уехала. Забрала два мешка картошки. Елена Тимофеевна вынесла их сама. Тина не стала спорить. Только обняла мать на прощание.
— Я приеду. В следующие выходные. С Витькой поговорю.
— Поговори.
— Правда.
— Я знаю.
Машина уехала. Елена Тимофеевна вернулась в дом. На столе лежал телефон. Она взяла его. На экране — сообщение от Виктора: «Мам, прости. Я приеду. В субботу. Точно».
Она улыбнулась. Положила телефон. Пошла в кладовку. Достала ещё два мешка. Поставила у двери.
Потом села на табурет и заплакала. Тихо, без всхлипов. Просто слёзы текли по щекам, и она их не вытирала.
А в поле, за сараем, лежала невыкопанная картошка. Ещё много. Но она уже не казалась такой тяжёлой.
