Правда
Павел долго молчал. Потом убрал руку от переносицы и посмотрел в сторону. На стену, на окно, куда угодно, только не на жену.
— Да, — сказал он. — Правда.
Вера кивнула. Взяла со стола пустую чашку. Поставила обратно. Руки не дрожали, только пальцы стали какие-то чужие.
— Когда? — спросила она. — Когда это началось?
Павел вздохнул. Тяжело, будто мешок с картошкой с плеч скинул.
— С самого начала, Вер. Ещё до свадьбы.
— До свадьбы, — повторила она. — То есть ты меня в загс вёл, уже…
— Угу.
В кухне зашумел кран. Вера сама не помнила, как там оказалась. Открыла воду, закрыла. Взяла тряпку, протерла стол, хотя стол был чистый. Павел говорил из комнаты, громко, чтобы она слышала.
— Я после армии приехал. К тётке. На танцы пошёл. Ты подошла первая. Сказала, что я на медведя похож. Я засмеялся. А рядом Люда стояла. В красном платье. Волосы ещё длинные, до пояса. Я и поплыл.
Вера остановилась. Тряпка в руке повисла.
— Почему тогда не к ней? — спросила она, не оборачиваясь.
— А она с Колькой уже была. Ты же знаешь. Они с девятого класса. Я чужой был. Приезжий. И потом… ну как я сказал бы? Ты сестра. Она сестра. Нельзя это.
— Нельзя, — тихо повторила Вера.
— Я думал, пройдет, — продолжал Павел. — Думал, стерпится. Ты хорошая. Добрая. Я тебя не обманывал. Просто молчал. Жил. Детей растил. Дом построил. Баню вон поставил. Я же не бегал никуда. Не пил. Не гулял.
Вера вернулась в комнату. Села на табурет напротив. Посмотрела на мужа. Он лежал на диване, под пледом, с этой своей тростью рядом. Постаревший, осунувшийся. Чужой.
— Паш, — сказала она. — Я один вопрос задам. Только честно.
— Ну.
— Ты меня хоть когда-нибудь любил? Ну не как сестру там, не как мать детей. Как женщину. Любил?
Павел отвернулся. Долго смотрел в потолок. За окном ветер швырнул ветку в стекло. Тихо, нестрашно.
— Привык, — сказал он наконец. — Ты мне дорогая. Правда. Я без тебя не знаю, как жить. Ты моя. Родная.
— Ага, — кивнула Вера. — Родная. Как сестра.
— Вер…
— Ладно. Лежи. Врач сказал, тебе нельзя.
Она встала и пошла в прихожую. Надела куртку, сапоги. На улице было холодно, сыро. Октябрь, что ты хочешь. Во дворе пахло мокрой землей и дымом. Сосед Григорий как раз возился у своего забора. Доски перебирал, что-то подпиливал. Мужик здоровый, бородатый, в брезентовой куртке. Увидел Веру, выпрямился.
— Вер, ты чего как в воду опущенная? Пашка как?
— Живой, — сказала Вера. — Лежит.
— Ну и слава богу. А то я слышал, скорая приезжала.
— Было.
Григорий отложил пилу. Подошел к забору, оперся локтями.
— Ты это, если чё, говори. Не держи в себе. Я мужик простой, но слушать умею.
Вера хотела отмахнуться. Но вместо этого села на старую скамейку у калитки. Григорий постоял, потом тоже присел на корточки, спиной к забору.
— Вот ты знаешь, Вер, — сказал он, — это была реальная история из жизни. Не байка. Я тебе про собаку свою рассказывал?
— Нет.
— Ну вот. Был у меня Барбос. Овчарка. Ещё при отце. Мы с ним в тайгу ходили. Я тогда молодой был, дурной. Пошел один, далеко. Ну и встреча с медведем. Прямо на тропе. Матерый, зараза. Встал на задние лапы, ревет. У меня ружье, а руки трясутся. Я выстрелил, не попал. Он на меня пошел.
Вера слушала. Ветер шевелил ее волосы.
— Барбос как рванул. Вцепился ему в бок. Медведь его отшвырнул, а он снова. Я за это время успел перезарядить. Ну и… в общем, не знаю, как вышло. Ушли мы. Но это не выживание в лесу, нет. Это другое. Я потом сутки идти не мог. Ногу подвернул, когда бежал. Барбос меня тащил. За куртку тянул. Ляжет, поскулит, я за него держусь, и идем. Он меня до зимовья довел. А сам весь в крови.
Григорий замолчал. Достал из кармана пачку, закурил.
— Вот что такое преданность животных, Вер. Не то, что мы, люди, иногда. Собака не предаст. Она просто рядом. И все.
Вера посмотрела на него.
— Гриш, а ты свою жену любил?
Григорий хмыкнул. Затянулся.
— Ну а куда денешься. Живем. Тридцать пять лет уже. Ругаемся, миримся. Она у меня как… как печка. Без нее холодно. А любовь там, не любовь — кто ж разберет.
— Понятно, — сказала Вера.
— А что случилось-то? — осторожно спросил Григорий.
— Да так. Потом как-нибудь.
Она встала и пошла домой. В сенях сняла сапоги, куртку. Из комнаты слышался телевизор. Павел включил, видимо. Новости. Диктор говорил про цены на бензин.
Вера зашла в кухню. Поставила чайник. Села. За окном уже стемнело. И тут она увидела: по дорожке к дому шла Люда. В пальто, с сумкой. Значит, пирог принесла. Или печенье. Она всегда по субботам приходила. А сегодня, выходит, не вытерпела, пришла в среду.
Вера смотрела, как сестра поднимается на крыльцо. Как поправляет платок. Как улыбается чему-то своему. И в груди у Веры что-то сжалось. Не злость. Не обида. А какая-то тоскливая пустота.
В дверь постучали.
— Вер, ты дома? Это я!
Павел в комнате заворочался. Вера слышала, как скрипнул диван. Он тоже услышал. Голос Люды. Он всегда узнавал ее голос. Вера это теперь знала точно.
Она встала. Подошла к двери. Положила руку на щеколду. Замерла.
— Вер, открывай! Я пирог принесла. С капустой.
Вера обернулась. Павел стоял в проеме комнаты. Опирался на трость. Смотрел на дверь. На жену. Молчал.
Вера вздохнула. И открыла.
Люда
Вера открыла дверь. Люда стояла на пороге, разрумянившаяся с холода, в сером пальто и пёстром платке. В руках — сумка, из которой торчал свёрток.
— Привет, Верочка! — затараторила она с порога. — А я мимо шла, думаю, дай загляну. Смотрю, свет горит. Паша как? Я слышала, скорая приезжала.
Она говорила быстро, не давая вставить слово. Сняла пальто, повесила на крючок. Сунула ноги в тапки, которые всегда стояли для неё у двери. Вера смотрела на эти тапки. Обычные, войлочные, с вышивкой. Она сама их купила. Три года назад. Для сестры.
— Проходи, — сказала Вера. Голос прозвучал ровно, будто чужой.
Люда прошла в комнату. Увидела Павла на диване. Всплеснула руками:
— Ой, Пашенька! На тебе лица нет! Что ж ты так, а?
Павел приподнялся. Опираясь на трость, сел ровнее. Посмотрел на Люду. Вера стояла в дверях и видела этот взгляд. Теперь она знала, что он значит. Раньше бы не заметила. А сейчас — как под увеличительным стеклом.
— Ничего, Люд, — сказал Павел. — Живой. Врачи говорят, повезло.
— Ой, дай бог здоровья! — Люда всплеснула руками. — А я пирог принесла. С капустой. Ты же любишь с капустой, Паш?
— Люблю, — сказал он.
Вера отвернулась. Пошла на кухню. Поставила чайник. Достала чашки. Три. Хотя сама пить не собиралась. Руки делали всё сами, без неё. Как во сне.
Люда зашла на кухню. Сумку на стол. Развернула пирог. Пахло тестом и капустой.
— Вер, ты чего такая? — спросила она, нарезая пирог. — Бледная. Извелась вся, да?
— Устала, — сказала Вера.
— Ну ещё бы. Столько в больнице пробыть. Я бы, наверное, с ума сошла. Хорошо, что у вас дети есть. Помогают?
— Звонят.
— Ну и хорошо. А то я одна. Никто не позвонит, никто не приедет. Одна и одна.
Люда вздохнула. Поставила на стол тарелку с пирогом. Села напротив. Вера смотрела на неё. На её руки. Полные, с короткими пальцами. На морщинки у глаз. На родинку над губой. Раньше она видела просто сестру. Теперь видела женщину. Ту, которую Павел любил всю жизнь.
— Люд, — сказала Вера. — А ты когда замуж выходила, ты Кольку любила?
Люда удивилась.
— Чего это ты вспомнила?
— Да так. Просто интересно.
— Ну, любила, конечно. А как же. Мы же с девятого класса вместе. Он за мной портфель носил. Потом провожал. Потом… ну, ты знаешь. Он хороший был. Только болел вот. Сердце. Умер и умер. Что теперь.
Она перекрестилась на икону в углу. Вера кивнула.
— А Пашка твой как? — спросила Люда, кивнув в сторону комнаты. — Врачи что говорят?
— Говорят, восстановится.
— Ну и слава богу. А то я испугалась. Думала, всё. Он же мужик крепкий. Я всегда говорила: Пашка у нас кремень.
Вера молчала. Чайник закипел. Она залила чашки. Одну понесла Павлу. Он взял, сказал «спасибо». Пальцы у него ещё плохо слушались. Чашка дрогнула. Вера придержала. Он посмотрел на неё. Она — на него. Ничего не сказали.
Вернулась на кухню. Люда уже пила чай, откусывала пирог.
— Вер, а ты чего не ешь?
— Не хочу.
— Ну и зря. Пирог хороший. Тесто на кефире. Я знаю, ты такое любишь.
Вера села. Взяла кусок. Пожевала. Вкуса не чувствовала.
— Люд, — сказала она. — А ты никогда не замечала, как Паша на тебя смотрит?
Люда поперхнулась. Закашлялась. Отставила чашку.
— Чего? — переспросила она. — Как смотрит?
— Ну, просто. Смотрит и смотрит. Как на родственницу.
Люда нахмурилась. Потом засмеялась.
— Вер, ты чего? Как на родственницу и смотрит. Мы же тридцать лет знакомы. Он мне как брат. Даже ближе. Ты чего вообще?
— Ничего. Забудь.
Люда посмотрела на неё внимательно. Отложила пирог.
— Вер, ты это… того. Не выдумывай. Устала ты. Отдохнуть тебе надо. Мы вот с тобой сидим, чай пьём. Всё нормально. А ты себе накручиваешь.
Вера встала. Подошла к окну. На улице совсем стемнело. Фонарь у колодца мигал. Соседский кот сидел на заборе.
— Люд, — сказала она, не оборачиваясь. — А если бы Колька твой не сделал предложение? Ты бы за Пашку вышла?
Тишина. Вера слышала, как Люда отодвинула чашку. Как скрипнул табурет.
— Ты чего спрашиваешь-то? — Голос у Люды стал другой. Суше.
— Просто интересно.
— Да не знаю я. Молодая была. Глупая. Кто ж теперь разберёт.
Вера обернулась. Люда смотрела на неё. В глазах — настороженность. Или показалось?
— А Пашка? — спросила Вера. — Он бы на тебе женился?
Люда встала. Начала собирать сумку. Заспешила.
— Вер, ты это брось. Не дело это. Я пойду. Поздно уже. А ты отдохни. Пашке привет.
Она быстро оделась. На пороге обернулась.
— Вер, ты если что — звони. Ну, мало ли.
— Ага.
Дверь закрылась. Вера осталась стоять посреди кухни. На столе — недоеденный пирог. Две чашки. Третья, нетронутая, стояла у Павла.
Она зашла в комнату. Павел лежал. Глаза открыты. Смотрел в потолок.
— Ушла? — спросил он.
— Ушла.
— Ты ей сказала?
— Нет.
— Скажешь?
Вера села на табурет. Посмотрела на мужа. Он был старый. Больной. С тростью. Тридцать лет вместе. Дом. Дети. Внуки. Огород. Баня.
— Не знаю, — сказала она. — Может, скажу. Может, нет. Я ещё не решила.
Павел закрыл глаза. Ничего не ответил. Вера встала. Пошла на кухню. Убрала со стола. Помыла чашки. Выключила свет. Легла в зале на диване. В спальню не пошла. Впервые за тридцать лет.
Утром она встала рано. Павел ещё спал. Она сварила кашу. Оставила на плите. Записку не написала. Просто ушла на работу. По дороге думала: «А что дальше?» И не находила ответа.
На работе все спрашивали про мужа. Она отвечала коротко: «Лучше». Садилась за бумаги. Смотрела в монитор. Цифры плыли. В обед пошла в столовую. Взяла борщ. Съела ложку. Отставила.
После работы не пошла домой сразу. Зашла в магазин. Купила хлеб, молоко. Потом ещё полчаса стояла у почты. Просто так. Смотрела на окна. За одним из них сидела Люда. Что-то писала. Улыбалась. Вера постояла и пошла домой.
Вечером они ужинали молча. Павел ковырял вилкой в тарелке. Вера смотрела в окно. Потом сказала:
— Паш, я хочу знать всё. С самого начала. Как это было. Почему ты молчал. И что теперь.
Павел отложил вилку. Посмотрел на неё. Долго. Потом кивнул.
— Хорошо, — сказал он. — Только это долго, Вер. И невесело.
— Ничего, — сказала Вера. — Я подожду.
