ЧАСТЬ 2
«Он стоял на коленях у моей могилы. А я не знала, что через неделю он расскажет мне правду, от которой мне станет хуже любого диагноза.»
Я остановилась в нескольких метрах. Ноги просто отказались идти дальше.
Марк не видел меня. Он стоял на коленях в грязи — в тех самых дорогих ботинках, которые ещё вчера блестели — и смотрел на бумажку. На мою квитанцию. Откуда он её взял? Я не давала ему ничего. Ни адреса, ни номера участка. Ничего.
Потом я заметила — рядом с ним, прислонённый к оградке, стоял бумажный пакет. Из него торчали свечки и какая-то лента. Он пришёл не случайно. Он знал, где мой участок. Кто-то рассказал. Или сам нашёл — в похоронном бюро всё фиксируется, и если знать, к кому подойти…
— Марк, — сказала я тихо.
Он вздрогнул. Поднял голову. Лицо мокрое, глаза красные, и совсем не тот уверенный человек, который вчера стоял в крематории с чужим ребёнком на руках.
— Оля… — Он начал подниматься, но колени не слушались. — Я не… я не знал, что ты придёшь сегодня.
— Это моя могила, Марк. Я могу приходить, когда хочу.
Звучало грубо. Я и хотела, чтобы грубо.
Он встал, отряхивать колени не стал. Просто стоял передо мной, сжимая эту бумажку, и молчал. А потом сказал:
— Я не умирал. Я знаю, что ты думала. Обзванивала больницы, морги. Я знаю.
— Откуда ты знаешь, что я обзванивала?
— Потому что мне рассказали.
— Кто?
Он отвёл взгляд.
— Неважно.
— Для меня — важно.
Между нами снова повисла пауза. Ветер гнал по аллее сухие листья. Где-то вдалеке загудел грузовик — на кладбище привозили песок для нового захоронения. Обычный день. Обычный вторник.
— Марк, — я шагнула ближе. — Ты стоял на коленях у моей могилы. Ты плакал. Хоть раз в жизни скажи мне правду.
Что было три года назад
Он молчал почти минуту. Потом сел прямо на землю, на бордюрный камень, и закрыл лицо руками.
— Я уехал на Север, — сказал он глухо. — В поселок под Архангельском. Там жил мой дядя, отцовский брат. Он звал меня ещё до тебя, звал работать на лесном участке. Я всегда отказывался.
— А тогда согласился.
— Да.
— Почему?
Он помолчал. Потом:
— За две недели до свадьбы мне позвонила Алёна. Сказала, что беременна. От меня.
У меня заложило уши. Как будто вода в них налилась.
— Что?..
— Это было один раз. За полгода до того. Твоя защита диплома, ты уехала на три дня в Питер. Алёна приехала в гости. Мы выпили. Я не… не оправдываюсь. Просто было то, что было. А она позвонила и сказала, что ребёнок мой.
Я стояла и смотрела на него. Внутри не было ничего. Пустота. Даже злости не было. Злость — это когда есть на что потратить силы. А у меня не было сил даже на то, чтобы стоять.
— И ты просто ушёл.
— Я был в панике. Я не знал, что делать. Свадьба через месяц. Ты — всё, что у меня было. И ребёнок, которого я не планировал, от человека, которого я… — Он замолчал.
— Которого ты что?
— Которого я не любил. Но ребёнок-то был мой.
— И ты выбрал ребёнка.
— Я выбрал трусость. Я просто сбежал. Поехал к дяде, чтобы не видеть никого. Не тебя, не Алёну, не своих родителей. Просто.hide- уехал в лес и думал, что если пережду — всё как-то решится само.
— Не решилось?
Он горько усмехнулся.
— Алёна родила. Мальчик. Я вернулся в город через год. Стал жить с ней. Не потому что любил. Потому что надо было.
— А ребёнок твой?
Марк наконец посмотрел мне в глаза.
— Нет. Я сделал тест, когда ему было два года. Он не мой.
Воздух показался мне тяжёлым. Я села на соседний камень. Просто потому что ноги не держали.
— Не твой.
— Нет. Алёна знала. С самого начала знала, что ребёнок не от меня. Но она сказала, что мой. Потому что ей нужна была страховка. А я… я поверил.
— И из-за этого ты бросил меня.
— Из-за этого я бросил тебя. Из-за трусости. Из-за страха. Из-за того, что я слабый человек, Оля. Вот и всё.
Я хотела что-то ответить, но в этот момент мой телефон завибрировал в кармане. Я достала его. Номер агента по недвижимости.
— Оля, — сказал агент бодрым голосом, — по вашему дому есть покупатель. Готов обсуждать. Когда можно показать?
— Позвоните завтра, — сказала я и сбросила.
Марк смотрел на меня.
— Ты продаёшь дом?
— Да.
— Почему?
— Потому что мне нужно на лечение. А лечение не помогает. А дом — это просто камень, в котором я жила одна три года, ожидая человека, который ушёл за хлебом и не вернулся.
Он вздрогнул. Как от удара.
Собака
Я вдруг вспомнила кое-что. Когда мы только переехали в дом на Озерной, Марк притащил откуда-то щенка. Беспородного, с одного глаза гноившегося, хромого на заднюю лапу. Я ругалась — зачем нам собака, мы только обустроились, некогда. А он сказал: «Каждому живому существу нужен дом».
Щенка назвали Ладой. Она выросла в крепкую серую собаку с умными глазами, которая слушалась только Марка. Когда он исчез, Лада три дня не ела. Потом привыкла. Привыкла ко мне. Стала ходить за мной по пятам, спать у двери, встречать с работы.
Всё это время — три года — Лада ждала. Каждый вечер она садилась у калитки и смотрела на дорогу. Я не понимала, кого она ждёт. Думала, может, так просто — собачья привычка. А она ждала его.
Когда мне стало плохо и я уже не выходила из дома, Лада не отходила от кровати. Лежала рядом, клала морду на край одеяла. Если кто-то подходил к двери — поднимала голову и смотрела на меня, как бы спрашивая: «Это он?»
Это была та самая преданность животных, о которой пишут в книгах. Только в жизни она выглядит не красиво. Она выглядит как тоска.
— Лада жива? — вдруг спросил Марк.
— Жива. Старая стала. Слабая на задние лапы. Но жива.
— Я хочу её забрать.
— Нет.
— Оля…
— Нет, Марк. Ты не заберёшь её. Ты уже забрал у неё три года. Она привыкла ко мне. А я к ней. Мы с ней — два одиночества, которые как-то справлялись без тебя. Не лезь.
Он открыл рот, потом закрыл. Кивнул.
Срыв
Мы сидели на бордюрных камнях у моей могилы — два человека, между которыми было пять лет жизни и три года молчания. Солнце уже ушло за деревья, стало холодно. Я достала из кармана таблетку и проглотила всухую.
— Тебе плохо? — спросил Марк.
— А как должно быть?
— Ты худая очень. Бледная.
— У меня рак, Марк. Четвёртая стадия. Метастазы в печени. Врач сказал — считаные месяцы. Вот почему я купила это место. — Я кивнула на свою пустую оградку. — Чтобы не свалить эту заботу на кого-то. Потому что некому.
Он побледнел. Даже на фоне серого осеннего неба было видно.
— Ты шутишь?
— Нет. Было бы смешно, если бы не было так грустно.
— Лечить надо. Сейчас медицина…
— Лечат. Лечили. Не помогает. Я устала, Марк. Я устала от больниц, от капельниц, от ожидания. Я устала быть сильной. А ты приходишь сюда, на колени, с этой бумажкой, и я не понимаю — зачем? Что ты хочешь? Прощения? Ты его не получишь. Не потому что я злая. А потому что мне нечего тебе дать. Всё, что было, ты уже забрал.
Он молчал. Долго. Потом сказал:
— Я не прошу прощения. Я просто хочу быть рядом.
— Зачем? У тебя есть Алёна. Ребёнок. Жизнь.
— Ребёнок не мой. Алёна ушла. Полгода назад. Забрала мальчика и уехала к настоящему отцу. Я остался один.
— Ну вот. Теперь мы оба одни.
— Я не хочу быть один.
— А я что, по-твоему, хотела?
Голос сорвался. Я отвернулась. Нос снова пошёл кровью — это уже стало привычным, метастазы добрались и до слизистых. Я прижала платок к носу и наклонила голову вперёд, как учили в больнице.
Марк вскочил, схватил меня за плечи.
— Сядь. Сядь, Оля. Голову вниз не запрокидывай.
— Я знаю, — прохрипела я. — Отпусти.
Он отпустил. Но не отошёл. Стоял рядом, пока кровь не остановилась. Потом достал из кармана чистый носовой платок — отутюженный, аккуратный, как всё, что он делал — и протянул мне.
Я взяла. Потому что свой был уже в крови.
— Поехали домой, — сказал он. — Я отвезу тебя.
— Дом продан.
— Пока не продан. Поехали.
Я хотела сказать «нет». Хотела сказать, что не поеду с ним никуда, что мне от него ничего не нужно. Что три года назад он вышел за хлебом, а я ждала его у окна, пока не стемнело, и потом каждый вечер ждала, пока не перестала.
Но я устала. Просто устала.
— Лады выгулять надо, — сказала я. — Она одна дома.
Марк кивнул. Молча пошёл к машине — припаркованной у ворот кладбища. Открыл мне дверь. Я села. В салоне пахло чем-то чужим. Каким-то парфюмом, не моим. Я закрыла глаза.
Мы ехали домой — в тот самый дом, который покупали вместе, берегли вместе, планировали жить вместе. По дороге Марк остановился у продуктового.
— Хлеб нужен?
Я открыла глаза и посмотрела на него.
— Ты серьёзно?
— Что?..
— Ты опять пошёл за хлебом?
Он понял. Лицо исказилось. Он молча положил руки на руль и сидел так, не двигаясь, секунд двадцать.
— Поехали, — сказал он наконец. — Прости.
ЧАСТЬ 3
«Он вошёл в дом, который бросил три года назад. А собака, которая ждала его каждую ночь, даже не подняла голову.»
Дорога заняла минут сорок. Мы почти не разговаривали. Марк включил радио — какое-то вечернее шоу, ведущий шутил про погоду, про то, что в Белгороде снова дожди и бабье лето не задалось. Я смотрела в окно на мокрые поля, на придорожные столбы, на вывески АЗС. Всё привычное. Три года я ездила по этой дороге одна — к больнице, от больницы. А теперь рядом сидел человек, который когда-то знал каждый поворот, потому что мы ездили тут каждые выходные на рыбалку.
Дом на Озерной встретил нас тёмными окнами. Я забыла включить свет, когда уезжала утром — спешила, боялась опоздать в крематорий. Калитка была не заперта. Замок давно заклинивал, а чинить не было смысла.
Марк остановил машину у крыльца и заглушил двигатель. Сидел, держа руки на руле.
— Тут ничего не изменилось, — сказал он, глядя на дом.
— А что должно было измениться?
Он не ответил. Выехал из машины, обошёл её, открыл мне дверь. Я вышла. Колени затекли, ноги подкашивались. Таблетка, которую я выпила на кладбище, притупляла боль, но в животе всё равно ныло — тупо, нудно, как будто кто-то положил туда камень и забыл вынуть.
На крыльце я долго ковырялась с замком. Ключ не хотел поворачиваться, руки дрожали. Марк потянулся — я отдёрнула.
— Сама.
Замок щёлкнул. Дверь открылась. Из дома пахнуло холодом и собачьей шерстью.
— Лада? — позвала я.
Тишина. Обычно она бежала к двери ещё до того, как я вставала ключ в скважину. Слух у неё был — как у волка.
— Лада, я домой.
Из глубины коридора донеслось тяжёлое шарканье. Появилась Лада. Старая, седая, с мутным правым глазом. Она медленно вышла из темноты и ткнулась носом мне в колено. Хвост дёрнулся раз — не виляние, так, рефлекс.
Потом она подняла голову и посмотрела на Марка.
Я ждала. Ждала, что она узнает его, заскулит, кинется. Три года она ждала у калитки. Три года спала у двери.
Лада посмотрела на него. И прошла мимо. Тихо, переваливаясь на слабых задних лапах. Шла к своей подстилке на кухне.
Марк стоял в дверях. По лицу было видно — это ударило его сильнее, чем всё, что я говорила.
— Она что, не узнала?
— Узнала.
— Тогда почему?..
— Потому что собаки помнят, кто ушёл. И помнят, кто остался.
Кухня
Я включила свет на кухне. Лада уже лежала на своей подстилке — старое одеяло, которое я подстилала ей ещё три года назад, серое от стирок. Поставила чайник. Руки делали привычное — достать чашку, кинуть пакетик чая, открыть холодильник. Холодильник почти пустой: полпачки творога, начатая бутылка кефира, упаковка обезболивающих на верхней полке. Марк стоял в дверях и смотрел. Я чувствовала его взгляд.
— Садись, — сказала я, не оборачиваясь. — Или уходи. Но не стой так.
Он сел за стол. Тот самый стол, за которым мы когда-то ужинали вдвоём, планируя свадьбу. На нём осталась царапина — Марк как-то резал хлеб и поскользнулся ножом по дереву. Я тогда ругалась. Он обещал зашпаклевать. Не зашпаклевал. Царапина так и осталась.
Чайник закипел. Я налила две чашки. Поставила перед ним.
— Сахар где? — спросил он.
— В том же месте. Третья полка слева.
Он встал. Открыл шкафчик. Всё на тех же местах — сахар в жестяной банке, чай в картонной коробке, специи в маленьких пузырьках, которые я когда-то подписала маркером. Ничего не сдвинуто. Ничего не выброшено.
— Ты ничего не поменяла, — сказал он тихо.
— Не до этого было.
Он положил две ложки сахара в свою чашку, размешал. Сел обратно. Мы пили чай в тишине. Лада дремала на подстилке, изредка вздрагивая во сне — снилась ей, наверное, дорога у калитки.
— Оля, — начал Марк.
— Не надо.
— Я не про то, что ты думаешь. Я про лечение. Я знаю людей. В Москве, в клинике…
— Марк. — Я поставила чашку. Чай плеснул на блюдце. — Ты пропал на три года. Ты узнал, что я умираю, вчера в крематории. И сегодня ты уже знаешь людей в Москве. Не надо. Просто… не надо.
Он замолчал. Пальцы сжимали чашку так, что костяшки побелели.
Я встала, подошла к окну. За стеклом — тёмный двор, фонарь у гаража, яблоня, которую мы сажали вместе. Яблоня разрослась, ветки поломаны последней метелью, никто не обрезал. Под ней — куча гнилых яблок, которые некому собирать.
— Когда ты болела, — вдруг сказал Марк, — почему ты не позвонила?
Я обернулась.
— Кому?
— Мне.
— Ты отключил телефон.
Он отвёл взгляд.
— Я… да. Но ты могла бы найти. Через кого-то.
— Через кого, Марк? Через твою мать, которая сказала мне, что я сама виновата — слишком сильно держалась? Через твоего брата, который посоветовал «пережить и двигаться дальше»? Через Алёну, которая врала мне в лицо три месяца подряд, что ничего не знает?
— Она врала?
— Конечно врала. Она звонила мне через неделю после твоего исчезновения. Спокойно, вежливо. Сказала, что ты уехал по работе и просил не волноваться. Что ты сам перезвонишь, когда освободишься. Я поверила. Ждала. Месяц, два, полгода. А она знала. Всё знала.
Марк опустил голову. Лада на подстилке открыла глаза — один, здоровый — и посмотрела на него. Потом закрыла.
— Я не знала, что ты на Севере, — продолжила я. — Не знала, что ты с дядей. Не знала про ребёнка. Я думала — авария, убили, в реке утонул. Искала в моргах, в больницах, звонила в полицию каждую неделю. Они брали заявления и ничего не делали. Взрослый мужчина, сам ушёл — не розыскной случай. А я сидела в этом доме и слушала каждый звук за дверью.
Чай остыл. Я вылила свою чашку в раковину, поставила кверху дном на сушилку. Руки дрожали, но не от холода — от того, что я сказала больше, чем хотела.
— Ложись, — сказала я. — Время позднее. Гостевая комната свободна. Постель не стелена, но одеяло в шкафу. Подушка тоже.
— Ты разрешаешь остаться?
— Я не запрещаю.
Он кивнул. Встал. Поднял чашку, понёс к ракронке — и остановился.
— Оля. Я хочу тебе помочь. Не как… не как бывший. Просто как человек.
— Марк, у тебя на руках чужой ребёнок от чужой женщины, которая тебя обманула. У тебя нет квартиры — ты сам сказал, что ищешь жилье. У тебя ничего нет. Чем ты поможешь?
Он молчал.
— Вот и всё, — сказала я. — Спокойной ночи.
Ночь
Я легла, но не спала. Лада лежала рядом, на полу, как всегда. Дышала тяжело, с присвистом — старость. Я гладила её по голове, и она чуть подрагивала.
За стеной, в гостевой комнате, тоже было тихо. Марк не ходил, не включал воду, не шуршал. Либо спал, либо лежал так же, как я — с открытыми глазами.
Где-то в три часа ночи зазвонил телефон. Не мой — его. Глушилка вибрации по дереву ночника, тихий гул. Я услышала, как он взял трубку.
— Да. — Пауза. — Нет, не у тебя. — Пауза. — Алёна, я занят. — Длинная пауза. — Нет. Не приеду. Разговор окончен.
Он сбросил. Тишина. Потом — скрип кровати. Он ворочался.
Лада подняла голову, прислушалась. И снова опустила морду на лапы.
Утром я встала в шесть. Привычка — за годы болезни организм приучил себя к жёсткому расписанию. Таблетки в восемь, в двенадцать, в четыре. Всё по часам. Я спустилась на кухню, включила свет.
Марк уже сидел за столом. Не спал, судя по тёмным кругам под глазами. Перед ним — моя аптечка. Он вытащил её из шкафчика и разложил все препараты в ряд. Коробки, блистеры, рецепты с непонятными каракулями врачей.
— Ты что делаешь? — я остановилась в дверях.
— Смотрю, что ты пьёшь.
— Это не твоё дело.
— Это препараты palliative. — Он поднял на меня глаза. — Я прочитал.
Я молча забрала аптечку, ссыпала всё обратно, закрыла шкафчик.
— Сделай кофе, — сказала я. — Если хочешь.
Он встал. Молча. Достал турку из нижнего шкафа — знал, где стоит. Насыпал кофе. Налил воду. Поставил на конфорку. Всё правильно, как три года назад.
Лада лежала на подстилке и смотрела на него. Не отворачивалась. Но и не поднималась.
Кофе закипел. Марк разлил по чашкам. Поставил передо мной. Сел напротив.
— Я позвонил в клинику, — сказал он. — Пока ты спала. В Москву. Есть программа. Экспериментальная, но…
— Марк.
— Я оплачу.
— Чем?
— У меня есть деньги. Я три года работал на Севере. Много не тратил. Накопил.
Я смотрела на него. Чашка горела пальцам. Кофе был горячий и крепкий — именно так, как я любила.
— Зачем тебе это? — спросила я.
Он помолчал. Опустил взгляд на стол. На ту самую царапину от ножа.
— Потому что я ушёл за хлебом и не вернулся. — Голос был хриплый, с надрывом. — И если ты умрёшь, мне некому будет…
Он не договорил. За окном, на яблоне, заорала ворона. Лада подняла голову и тихо заскулила.
