В операционной
Я вошла, и двери за спиной закрылись с таким звуком, будто отрезали всё, что было снаружи.
Виктория лежала на столе. Бледная до синевы. Губы сухие, искусанные. На животе — простыня, которую она всё ещё пыталась придерживать рукой, хотя уже никто её не спрашивал, хочет ли она быть матерью.
Аппарат пищал. Давление падало.
— Семьдесят на сорок, — сказала анестезиолог.
— Кровь. Ещё кровь, — я протянула руку, и медсестра вложила в неё зажим.
Акушерка стояла рядом, слушала сердце плода. Двадцать две недели. Не жизнеспособный срок. Но она слушала.
— Сердцебиение есть, — тихо сказала она. — Сто сорок.
— Держите, — сказала я. — Пока держите.
Я не смотрела на её лицо. Только на живот, на кожу, на кровь. Селезёнка. Разрыв. Я почти сразу поняла. Внутреннее кровотечение, которое не ждёт. Не спрашивает, кто ты. Не спрашивает, чья ты жена. Не спрашивает, спит ли твой муж с этой женщиной.
Виктория открыла глаза. Мутные. Она нашла меня взглядом.
— Доктор…
— Не разговаривай.
— Он… Андрей…
Я на секунду замерла. Всего на секунду. Скальпель в руке. Перчатка в крови. За окном уже светало, но здесь, в операционной, время шло по-другому.
— Он жив, — сказала я. — Его оперируют.
— Вы… его жена?
Анестезиолог поднял голову. Медсестра сделала вид, что не слышит. Я посмотрела на Викторию. На её живот. На её руку, которой она всё ещё прикрывала ребёнка.
— Я его врач, — сказала я. — Сейчас только врач.
Она закрыла глаза. По виску потекла слеза. Я не стала вытирать. Не моя работа.
— Ещё кровь, — сказала я громче. — И тампоны.
Дальше я не помню по минутам. Руки делали. Голова считала. Селезёнка, сосуды, ушивание. Кровь шла и шла, но я успела. Успела до того, как её сердце начало сдаваться.
Через час акушерка сказала:
— Плод жив. Пока.
Я кивнула.
— Переводите в реанимацию. Потом в гинекологию. Пусть смотрят каждые полчаса.
Сняла перчатки. Они были мокрые. Бросила в бак. Вышла в коридор.
Коридор, пять утра
Галина сидела на кушетке. Увидела меня — вскочила. Подбежала. Схватила за рукав.
— Андрей? Что с Андреем?
— В реанимации. Дежурный хирург закончил. Пока стабильно.
— А она? — Галина кивнула в сторону операционной.
— Жива.
— Ты её оперировала? — Голос у неё сорвался. — Ты? Его жену? Эту?
— Я оперировала пациентку с внутренним кровотечением.
— Ты специально. Ты хотела её… — Она не договорила.
— Я хотела, чтобы она не умерла на моём столе.
Галина смотрела на меня, как будто впервые видела. Может, и правда впервые.
— Ты не имела права, — сказала она. — Он твой муж. Ты должна была спасать его первым.
— Я спасала того, кто умирал быстрее.
— Это всё из-за неё! — Галина махнула рукой в сторону дверей. — Она его окрутила. У неё живот. Он не хотел. Он просто…
— Галина.
Она замолчала.
— Три недели назад я подала на развод, — сказала я.
Она моргнула.
— Что?
— Заявление на развод. Раздел имущества. Определение места жительства Даши. Общий счёт я заморозила. Квартира пока не продана, но документы у юриста.
Галина побледнела. Потом красные пятна пошли по шее.
— Ты… ты знала?
— Знала.
— И молчала?
— Я работала.
— Ты всё знала и молчала! — закричала она. — А теперь его любовница тут, в твоей больнице! Ты это подстроила?
— Я не подстраивала аварию.
Она села обратно на кушетку. Вдруг как-то сразу постарела. Достала платок, начала мять его в руках.
— Что теперь будет?
— Не знаю.
— Ты должна его простить, — сказала она тихо. — Он отец твоего ребёнка. Он не со зла. Мужики — они как дети. Ошибся. С кем не бывает.
Я смотрела на неё и молчала.
— Ты же врач, — сказала она. — Ты должна понимать. Он без тебя пропадёт. Кто его вытащит? Кто ему поможет?
— У него есть вы, — сказала я. — И, наверное, Виктория.
Галина вздрогнула.
— Не смей так говорить.
— Я не говорю. Я просто устала.
Я пошла в ординаторскую. Спина прямая. Руки — в карманах, чтобы никто не видел, как они трясутся.
Три недели назад. Кухня
Чай остыл.
Я сидела одна. Андрей ещё не вернулся. Сказал, что ужин с партнёрами. Я не спрашивала, с какими. Уже не спрашивала.
Телефон лежал на столе. Я взяла его. Не свой. Его. Он оставил второй телефон в ящике, в старой куртке. Там было всё: сообщения, фото, имя. Виктория.
Она писала: «Андрей, я в больнице. Кровит. Приезжай».
Он ответил: «Скоро буду. Не паникуй».
Я положила телефон обратно. Налила воды. Выпила. Поставила стакан. Он звякнул о столешницу. Громко. В тишине.
Я не закричала. Не разбила чашку. Не стала звонить ему. Не стала звонить ей.
Позвонила отцу.
— Пап, привет.
— Доча? Ты чего не спишь?
— Не спится.
— У нас тут дождь. Пёс под крыльцом спит. Старый совсем.
— Как ты?
— Да нормально. Сегодня вспоминал молодость.
— Какую?
— Ой, это реальная история из жизни, которую не расскажешь первому встречному. У меня была встреча с медведем. В лесу. Я тогда без ружья был. Три дня выживание в лесу. Думал, всё. А пёс мой — вот такая преданность животных, скажу тебе. Он не ушёл. Лаял, отводил, кружил. Медведь его мог разорвать, а он не ушёл. Я жив, потому что он не бросил.
Я слушала, как он говорит. Про лес, про пса, про медведя. И почему-то не плакала.
— Пап, а если человек бросил?
Он помолчал.
— Человек — не пёс, — сказал он. — Человек может бросить. Ты там это… не пропадай.
— Не пропаду.
Утром я пошла к юристу. Подписала бумаги. Не скандал. Не слёзы. Просто бумаги.
Юрист спросил:
— Вы уверены?
— Да.
— Может, поговорите с мужем?
— Я с ним поговорю, — сказала я. — Потом.
Сейчас
В ординаторской пахло кофе и антисептиком. Я сидела на кушетке. Телефон завибрировал. Даша.
«Мама, доброе утро. Ты скоро?»
Я посмотрела на часы. Шесть двадцать.
«Скоро, солнышко. Ложись завтракать».
Дверь открылась. Молодой врач, тот самый, который спрашивал про мужа.
— Олена Сергеевна…
— Что?
— Андрей пришёл в сознание. Спрашивает вас.
Я посмотрела на чашку с остывшим чаем. Потом на свои руки. Они уже почти не тряслись.
— Скажи, что я занята.
— Он настаивает. Говорит, это важно.
Я встала. Поправила халат. Вышла в коридор.
Галина всё ещё сидела на кушетке. Увидела меня — открыла рот, но ничего не сказала.
Я прошла мимо.
Не знаю, что скажу ему. Но точно не то, что он хочет услышать.
Реанимация. Шесть сорок утра
Я вошла. Пахло спиртом и чем-то металлическим. Андрей лежал на кровати у окна. Грудь забинтована, трубка в боку, под глазами синяки. Увидел меня — дёрнулся. Аппарат пискнул.
— Олена.
Голос хриплый. Я осталась стоять у двери. Руки в карманах.
— Ты оперировала её?
— Да.
— Она жива?
— Жива.
Он закрыл глаза. Дышал тяжело, с присвистом. Потом снова открыл.
— Я не хотел, чтобы ты узнала вот так.
— А как ты хотел?
Он молчал. Я смотрела на его шрам на запястье. Тот самый. Семь лет я касалась его пальцами. Теперь смотрела и ничего не чувствовала.
— Три недели назад я подала на развод, — сказала я.
Он дёрнулся опять. Закашлялся. Медсестра подбежала, поправила трубку. Он махнул рукой, чтобы она отошла.
— Что?
— Заявление у юриста. Документы на раздел. Счёт заморожен. Квартира пока не продана, но это вопрос времени.
— Ты… ты не сказала.
— Ты не спрашивал.
— Я думал, всё нормально.
— Я тоже думала.
Он попытался приподняться. Не смог. Откинулся на подушку. Губы побелели.
— Олена, послушай. Это не то, что ты думаешь.
— А что я думаю?
— Она… Виктория… это случайность. Я не собирался…
— Ты шесть месяцев говорил, что не хочешь детей. А у неё двадцать две недели.
Он замолчал. В реанимации гудели аппараты. Кто-то за стеной кашлял. Я стояла и ждала. Чего? Не знаю. Наверное, чтобы он сказал что-то, что всё объяснит. Но он молчал.
— Ты её спасла, — сказал он наконец. — Спасибо.
— Я не для тебя это делала.
— Я знаю.
— Ничего ты не знаешь.
Я вышла. Дверь закрылась. В коридоре Галина вскочила с кушетки.
— Ну что? Что он сказал?
— Ничего.
— Как ничего? Он же тебя звал!
— Галина, идите домой. Ему нужен покой.
— Я его мать!
— Я его жена. Пока ещё.
Она открыла рот. Закрыла. Я пошла дальше по коридору. В ординаторской налила себе чай. Он снова остыл, пока я смотрела в стену.
Гинекология. Семь двадцать
Виктория лежала в отдельной палате. Бледная, но уже не серая. На животе — датчик. Рядом аппарат, который слушал сердце ребёнка. Тук-тук-тук. Ровно.
Я вошла. Она повернула голову. Увидела меня. Глаза мокрые.
— Вы…
— Доктор Шевчук.
— Я знаю, кто вы.
— Тем лучше.
Я посмотрела карту. Давление нормальное. Кровотечение остановлено. Плод жив. Пока.
— Он… Андрей? — спросила она.
— В реанимации. Стабилен.
— Он вас любит. Он говорил.
Я закрыла карту.
— Он много чего говорил.
— Вы меня ненавидите?
Я посмотрела на неё. Молодая. Двадцать семь. Мой возраст, когда я вышла за него. Гладкая кожа, тёмные волосы, рассыпались по подушке. Рука на животе. Материнский жест. Она ещё не понимала, что будет дальше. Что ребёнок на таком сроке — это лотерея. Что Андрей, даже если выживет, не станет другим. Что она останется одна с коляской и кредитами.
— Я вас не ненавижу, — сказала я. — Я вас не знаю.
— Он сказал, что уйдёт от вас.
— Он и мне это говорил. Когда мы только познакомились.
Она заплакала. Тихо, без всхлипов. Слёзы текли в подушку. Я стояла и смотрела.
— Вам нельзя плакать. Давление.
— Простите.
— Не надо.
Я вышла. Медсестра в коридоре спросила:
— Олена Сергеевна, вы домой?
— Да. Позовите дежурного, если что-то изменится.
Дом. Восемь двадцать
Дверь открыла Даша. В пижаме, волосы растрёпаны.
— Мама! Ты почему так долго?
— Работа, солнышко.
— А папа?
Я прошла на кухню. Поставила чайник. Достала хлеб. Масло. Сыр.
— Папа в больнице.
— Заболел?
— Попал в аварию.
Даша замерла. Ей девять. Она уже понимает больше, чем я думаю.
— Он умрёт?
— Нет. Врачи сказали, будет жить.
— А мы к нему поедем?
— Позже. Сейчас нельзя.
Она села за стол. Взяла кусок хлеба. Жуёт. Смотрит на меня.
— Ты злая.
— Я устала.
— Ты всегда устала.
Я налила чай. Села напротив. За окном дворник скрёб асфальт. Лопата шаркала по бетону. Я смотрела на Дашу. На её руки. На то, как она держит хлеб. Как Андрей. Тот же жест.
— Мам.
— Что?
— Ты плачешь?
— Нет. Чай горячий.
Позвонил телефон. Галина. Я сбросила. Она позвонила again. Я выключила звук.
— Бабушка звонит? — спросила Даша.
— Да.
— Ты не ответишь?
— Потом.
Я допила чай. Поставила чашку в раковину. Не помыла. Пошла в спальню. На кровати лежали бумаги. Те самые. Развод. Раздел. Определение места жительства. Я взяла их. Полистала. Положила обратно.
Села на край кровати. Сняла кроссовки. Носки. Легла. Потолок белый. Трещина в углу. Андрей обещал заделать. Три года назад.
Я закрыла глаза. И тут же открыла. Не спалось.
Телефон завибрировал. Смс. От Андрея.
«Прости. Поговорим?»
Я посмотрела на экран. Долго. Потом набрала:
«Поговорим. С юристом».
Отправила. Положила телефон на тумбочку. Повернулась к стене. За стеной Даша включила мультики. Голос из телевизора что-то говорил про дружбу. Я слушала и не слышала.
Через час встала. Пошла на кухню. Помыла чашку. Вытерла стол. Достала из ящика второй телефон Андрея. Тот, который он прятал в куртке. Я не выбросила его. Не знаю зачем. Открыла. Сообщения. Виктория. Последнее: «Я в больнице. Кровит. Приезжай». И его ответ: «Скоро буду. Не паникуй».
Я удалила переписку. Потом удалила номер. Потом выключила телефон. Положила обратно в ящик.
Села на табуретку. За окном уже совсем светло. Сосед выгуливал собаку. Собака тянула поводок. Сосед ругался. Обычное утро.
Я подумала: а ведь папа был прав. Про пса. Про лес. Про то, что человек может бросить. Я не знала, что будет дальше. С Андреем. С Викторией. С Дашей. Но я точно знала, что сегодня вечером у меня операция. Планов на семь часов. Мужчина, пятьдесят четыре года. Опухоль в лёгком. Я должна быть в форме.
Я встала. Налила воды. Выпила. Пошла будить Дашу.
