Юрист Лена
Лена, моя однокурсница, юрист по семейным. Я ей позвонила с утра, пока мама была в аптеке. Села на подоконник, зажала телефон плечом и рассказала всё. Про отца, про Игоря, про «много чести». Она слушала, не перебивала. Только иногда мычала.
Потом говорит:
— Особенное? Ну, если только то, что ты двадцать три года тянула всё, а он считал это нормой. Юридически особенного нет. Квартира в браке куплена?
— В браке.
— Машина?
— На Игоре.
— Дача?
— На его маме.
Лена хмыкнула.
— Дача, скорее всего, мимо. Если только не докажешь, что покупали на общие. Но это долго и нудно. Квартиру делим. Машину тоже. Если он захочет выкупить твою долю — пусть выкупает.
Я смотрела, как во дворе дядька в тапках выгуливает кота на шлейке. Кот упирался, дядька тянул. Обычная жизнь.
— Ты только не руби сразу, — сказала Лена. — Приедешь, посмотришь на него. Может, поговорите.
— Ага. Поговорим.
Мы обе знали, что это значит. Лена скинула мне список документов. Выписки, копии, справки. Я записала в блокнот, который купила в больничном киоске. Блокнот был с мишками. Нормальный такой, детский.
В больнице
Отца моего зовут Григорий Петрович. Раньше он был большой, громкий, а теперь лежал худой, с серым лицом, и всё время держался за поручень кровати, будто проверял, что ещё живой.
На девятнадцатый день он спросил:
— А Игорь где?
Мама сделала вид, что не слышит, и стала искать что-то в сумке. Я сказала:
— Работает.
Отец посмотрел на меня. Долго. Потом отвернулся к окну.
— Ну и ладно, — сказал он.
И всё. Ни нотаций, ни «я же говорил». Только у меня в горле стало тесно.
Вечером он попросил чаю. Мама ушла за кипятком, а мы остались вдвоём. Отец вдруг улыбнулся половиной лица и говорит:
— Знаешь, я тебе одну вещь не рассказывал. Это реальная история из жизни, не байка.
— Пап, тебе нельзя много говорить.
— Я мало. Слушай.
И он начал.
— Это было в семьдесят девятом. Я тогда молодой был, глупый. Пошли мы с Семёном на дальний кордон. Собака с нами, Белка. Овчарка. Умная, зараза. И вот идём мы по лесу, уже вечереет. Вдруг Белка встала как вкопанная. Шерсть дыбом. Я не понял сначала. А потом слышу — ветки трещат. И из-за кустов выходит медведь. Большой. Я такую встречу с медведем только в кино видел, а тут он живой, в десяти метрах.
Отец замолчал, отдышался.
— И что? — спросила я.
— А что. Семён застыл. Я тоже. А Белка как рявкнет и кинулась. Медведь её лапой — раз. Она отлетела. Но он на неё переключился. А мы с Семёном успели на дерево залезть. Сидели там до утра. Вот тебе и выживание в лесу. Холодно, страшно, ноги затекли. А Белка под деревом лежала, скулила. Мы думали, всё. Но она выжила. Потом ещё восемь лет с нами была. Вот что такое преданность животных. Она не спрашивает, много чести ей за нас умирать или нет.
Он посмотрел на меня.
— Поняла?
Я кивнула. Не потому что поняла про медведя. Просто поняла, что он хотел сказать. Но вслух ничего не сказала.
Мама вернулась с чаем, и мы больше про это не говорили.
Дорога домой
На двадцать второй день отца выписали. Мы с мамой переставили кровать в комнате, чтобы ему удобнее было вставать. Я купила продукты, прибрала, вызвала мастера, чтобы починил смеситель. Мелочи, а я чувствовала, что делаю что-то настоящее.
Игорь позвонил вечером.
— Ну что, ты когда? — спросил он.
— Завтра.
— Наконец-то. Мама сказала, чтобы ты заехала к ней. Она хочет поговорить.
— О чём?
— Ну, мало ли. Ты же уехала, не сказала толком.
Я стояла на балконе, смотрела на закат. Голос у него был обычный, как будто я ездила за хлебом и задержалась.
— Хорошо, — сказала я. — Заеду.
Но к свекрови я не поехала. Утром собрала сумку, поцеловала отца, обняла маму. Она сунула мне банку варенья.
— Марин, ты там это… — начала она.
— Я разберусь, мам.
Она кивнула. И почему-то заплакала. Я не стала её успокаивать. Просто взяла сумку и вышла.
Кухня
Домой я приехала вечером. Ключ повернулся легко. В прихожей пахло не так, как обычно. Какими-то пирогами, что ли. Или духами. Я сняла куртку, прошла на кухню.
Там сидели Игорь и Валентина Николаевна. Перед ними чай, торт, две чашки. Свекровь что-то говорила, а Игорь кивал.
Они обернулись.
— О, Марина, — сказала Валентина Николаевна. — Ну наконец-то. Мы уже думали, ты там насовсем осталась.
Я поставила сумку на пол.
— Я и осталась, — сказала я.
Игорь поднял бровь.
— В смысле?
— В прямом. Я подала заявление.
Тишина. Свекровь положила вилку. Игорь посмотрел на меня, как будто я сказала что-то на другом языке.
— Ты что, серьёзно? — спросил он.
— Серьёзно.
— Из-за того, что я не поехал к твоему отцу?
— И из-за этого тоже.
Валентина Николаевна всплеснула руками.
— Ну знаешь! Это же надо! Из-за больного отца разводиться! Да у всех бывают трудности!
Я не стала с ней спорить. Я просто прошла в комнату, достала из шкафа спортивную сумку и начала складывать вещи. Игорь вошёл следом.
— Марина, подожди. Давай поговорим.
— Давай.
Он замолчал. Постоял. Посмотрел на меня. И ничего не сказал.
Я застегнула молнию.
— Вот и поговорили.
Он стоял в дверях, а я смотрела на него и вдруг вспомнила, как мы выбирали этот шкаф. Он был дорогой, из массива. Игорь тогда сказал: «Берём, на всю жизнь». Ну да. Шкаф на всю жизнь. А остальное как получится.
Я взяла сумку и пошла в прихожую. Валентина Николаевна что-то говорила мне в спину, но я не слушала. Надела куртку, обулась. Игорь вышел за мной.
— Ты куда сейчас? Ночь на дворе.
— К Лене.
— К какой Лене?
— К однокурснице.
Он не спросил, к какой. Он вообще больше ничего не спросил. Только стоял и смотрел, как я открываю дверь.
Я вышла на лестничную площадку. Дверь за мной не хлопнула. Она просто закрылась. Тихо.
Спустилась на улицу. Было холодно. Я достала телефон, набрала Лену.
— Ну что, — сказала она. — Приехала?
— Приехала. Можно у тебя переночевать?
— Конечно. Адрес помнишь?
— Помню.
Я шла к метро и думала, что впервые за двадцать три года я не жду, что кто-то скажет «много чести». Я просто иду.
Ночь у Лены
Лена жила в двушке на первом этаже. Дом старый, окна во двор, под окнами — детская площадка. Когда я приехала, там уже никого не было, только качели скрипели от ветра.
Она открыла дверь в халате, с полотенцем на голове.
— Проходи. Чаю хочешь?
— Хочу.
Кухня у неё маленькая, но уютная. На столе — ноутбук, чашка с недопитым кофе, какие-то бумаги. Кот, рыжий, здоровый, сидел на табуретке и смотрел на меня, как будто ждал объяснений.
— Это Барсик, — сказала Лена. — Не обращай внимания, он у нас вместо телевизора.
Я села. Лена налила чай, поставила передо мной вазочку с печеньем. Печенье было магазинное, «Юбилейное». Я взяла одно и вдруг поняла, что не ела с обеда.
— Ну рассказывай, — сказала Лена, садясь напротив.
Я рассказала. Про кухню, про торт, про свекровь. Про то, как Игорь стоял в дверях и молчал. Лена слушала, кивала, иногда хмыкала.
— А он что, думал, ты приедешь и всё будет как раньше? — спросила она.
— Наверное.
— Ну да. Логично. Ты двадцать три года приезжала.
Она встала, достала из шкафчика вторую чашку, хотя у меня уже была. Просто зачем-то. Потом села обратно.
— Ты только не передумай, — сказала она. — А то знаю я эти истории. Поживёшь у меня неделю, он начнёт цветы присылать, ты и растаешь.
— Не начнёт.
— Посмотрим.
Я не стала спорить. Мы допили чай, и Лена постелила мне на диване в гостиной. Простыня была свежая, но с катышками. Я лежала и слушала, как в соседней комнате Лена щёлкает мышкой. Потом всё стихло. Я закрыла глаза, но сон не шёл. В голове крутилось: «много чести, много чести». Как будто кто-то включил пластинку и забыл выключить.
Утро, кофе, звонки
Утром Лена убежала на работу раньше меня. Оставила записку на холодильнике: «Кофе в турке, кружка справа. Ключ под ковриком. Звони, если что». Почерк у неё был круглый, как у школьницы.
Я сварила кофе. Выпила стоя, у окна. Во дворе женщина в пуховике выгуливала двух мопсов. Мопсы запутались в поводках, она их распутывала и громко вздыхала.
Телефон запищал. Игорь.
«Ты где?»
Я не ответила. Через минуту:
«Марина, это не смешно. Позвони».
Потом ещё:
«Мама волнуется».
Я положила телефон на стол экраном вниз. Допила кофе. Помыла кружку. Вытерла стол. Всё делала медленно, как будто у меня было много времени. Хотя на работу мне к десяти.
Работаю я в бухгалтерии, в небольшой конторе. Начальница у нас нормальная, Тамара. Она знала, что у меня отец в больнице, и отпустила меня без вопросов. Я ей позвонила ещё из маминой квартиры, сказала, что задержусь. Она сказала: «Да хоть до пенсии, Марин. Только справку потом принеси».
Я пришла на работу. Сразу уткнулась в отчёты. Цифры, таблицы, проводки. Хорошо, что они не разговаривают. К обеду телефон снова завибрировал. Теперь звонил не Игорь, а свекровь. Я сбросила. Она перезвонила. Я сбросила ещё раз. Потом пришло сообщение:
«Марина, так нельзя. Мы же семья».
Я прочитала и убрала телефон в ящик.
Игорь у входа
После работы я вышла из офиса и сразу увидела его машину. Серая «Камри», припаркована через дорогу. Игорь стоял рядом, в пальто, без шапки. Уши красные от холода. Он меня заметил и пошёл навстречу.
— Ты трубку не берёшь, — сказал он.
— Не беру.
— Поехали домой. Поговорим нормально.
— Я не поеду.
— Марина, ну сколько можно? Я же не враг тебе.
Я молчала. Мимо шли люди, кто-то толкнул меня сумкой, извинился. Игорь взял меня за локоть. Я убрала руку.
— Не надо.
— Хорошо. — Он поднял руки. — Хорошо. Просто скажи, что ты хочешь.
Я посмотрела на него. Стоял взрослый мужик, сорок восемь лет, в дорогом пальто, с красными ушами. И спрашивал, что я хочу. Как будто мы только что познакомились.
— Я хочу, чтобы ты уехал.
— Куда?
— Домой. К маме. Кто куда.
Он усмехнулся. Невесело.
— Значит, всё-таки развод.
— Да.
— Из-за того, что я не поехал к твоему отцу?
— И из-за этого тоже.
— А из-за чего ещё? — Он прищурился. — Ну? Скажи.
Я могла бы сказать. Про двадцать три года. Про то, как я всегда первая мирилась. Про то, как он ни разу не спросил, как у меня дела, просто так. Про то, что чай остывал на столе, пока я ждала его с работы. Но я не стала. Потому что это было бы как в кино. А у нас не кино.
— Я устала, Игорь. Вот и всё.
— Устала. — Он повторил это слово, как будто пробовал на вкус. — Ну да. Конечно.
— Квартиру будем делить через суд, — сказала я. — Или ты выкупишь мою долю. Как хочешь.
— Ты уже и про квартиру подумала. Быстро.
— Я две недели думала. Хватит.
Он постоял ещё немного. Потом кивнул.
— Ладно. Только не говори потом, что я тебя не останавливал.
— Не скажу.
Он сел в машину и уехал. Я постояла на тротуаре, пока не замёрзли руки. Потом пошла к метро. Дома у Лены было тепло, Барсик спал на диване, а на столе лежала записка: «Ужин в холодильнике. Разогрей».
Звонок мамы
Вечером позвонила мама. Голос у неё был спокойный, но я слышала, как она волнуется. Она всегда так — говорит тихо, а сама теребит что-то в руках. Наверное, полотенце.
— Марин, как ты там?
— Нормально, мам. Работаю.
— А Игорь?
— А что Игорь?
— Он звонил нам. Вчера.
Я села на подоконник. За окном шёл снег, мокрый, тяжёлый.
— Зачем?
— Спрашивал, как отец. Потом сказал, что ты ушла. Сказал, что ты подаёшь на развод.
— Ну да.
— Марин, ты точно решила?
Я молчала. В трубке было слышно, как на кухне у мамы капает кран. Она всё время забывает его закрыть до конца.
— Я не знаю, что тебе сказать, — сказала мама. — Это твоя жизнь. Только отец расстроился.
— Он сказал что-то?
— Сказал: «Наконец-то». И отвернулся к стене.
Я не заплакала. Просто сидела и смотрела, как снег падает на карниз. Мама ещё что-то говорила про лекарства, про врача, про то, что отец начал сам ходить по квартире. Я слушала и кивала, хотя она не видела.
— Мам, я потом позвоню. Хорошо?
— Хорошо. Ты только это. Не пропадай.
Положила трубку. Барсик пришёл и лёг мне на ноги. Тёплый. Я сидела и думала: «Наконец-то». Отец сказал «наконец-то». И не спросил ничего. А я и не ждала, что он спросит.
