Андрей шёл, и каждый шаг отдавался в спине тупой болью. Он не думал о том, сколько километров впереди, — просто ставил ногу, потом вторую, и так снова. Виктория почти не шевелилась, только иногда вздыхала коротко, будто боялась лишний раз пошевелиться.
Где-то сбоку хрустнуло. Андрей замер.
— Что там? — прошептала Виктория. Голос у неё был сухой, как старая бумага.
— Да ничего. Ветка.
Но сам он не верил в «ничего». Лес тут жил по своим правилам: то птица сорвётся с дерева, то камень покатится, а то вдруг тишина такая, что уши закладывает. И в этой тишине любой звук казался слишком громким.
Он поправил лямку, перехватил поудобнее.
— Ещё немного, — сказал, хотя сам не знал, сколько «немного» тут значит.
Виктория хотела что-то ответить, но только кашлянула и закрыла глаза.
Андрей старался держаться ручья — по нему легче было не сбиться. Вода бежала, звенела, будто торопилась куда-то, и это немного успокаивало. Но стоило поднять голову — и перед глазами снова вставала стена из мокрых стволов, серых, скользких, одинаковых.
Вдруг впереди что-то шевельнулось.
Андрей остановился так резко, что Виктория тихо охнула.
— Тихо, — шепнул он.
Из-за поваленного ствола вышел пёс. Большой, лохматый, с облезлой шерстью и настороженными глазами. Он замер, уставился на них, потом медленно опустил нос к земле, будто принюхивался.
— Ну вот, — пробормотал Андрей. — Только этого не хватало.
Пёс сделал шаг вперёд, ещё один. Потом сел и коротко тявкнул — не злобно, а как будто спрашивал: «Вы кто?»
— Стой, — снова шепнул Андрей, но уже не Виктории, а себе.
Собака не напала. Просто смотрела. Потом встала, повернулась и пошла вдоль ручья — медленно, оглядываясь, будто проверяя, пойдут ли за ней.
Андрей постоял секунду, прислушиваясь к лесу. Ни криков, ни вертолётов — только вода, ветер и этот странный пёс.
— Ладно, — выдохнул он. — Пошли.
И они пошли — человек, женщина у него на руках и собака впереди, будто знала дорогу.
Разговор на привале
Через полчаса Андрей понял, что больше не может идти без остановки. Ноги гудели, пальцы на руках почти не чувствовали холода — то ли от усталости, то ли от сырости. Он опустился на плоский камень у воды, осторожно усадил Викторию, подложил под спину кусок коры, чтобы ей было хоть чуточку удобнее.
Она открыла глаза, посмотрела на пса, который теперь сидел в паре метров и вылизывал лапу.
— Это… твой? — спросила она.
— Не-а. Первый раз вижу.
Виктория слабо усмехнулась.
— Тогда он, наверное, думает, что спасает нас.
Андрей пожал плечами.
— Может, и так. Тут всякое бывает. Я однажды слышал реальную историю из жизни — мужик заблудился, а его вывел из леса обычный дворовый пёс, который просто шёл рядом и не давал свернуть не туда. Люди потом говорили — преданность животных, мол, сильнее страха.
Виктория помолчала, глядя на воду.
— А я думала, что в лесу самое страшное — это холод. Или голод.
— Холод — да. Но одиночество хуже. Когда понимаешь, что никто не придёт.
Она кивнула, будто хотела сказать что-то, но не стала.
Андрей достал из рюкзака фляжку, отвинтил крышку.
— По глотку, не больше.
Виктория послушно выпила, потом снова закрыла глаза.
В этот момент пёс вдруг поднял голову, насторожился, потом вскочил и метнулся в сторону кустов.
Андрей замер.
— Эй! — тихо позвал он. — Назад!
Но тот не слушал. Исчез за деревьями, только ветки качнулись.
Через несколько секунд оттуда донёсся короткий, резкий лай.
А потом — тишина.
Андрей медленно поднялся, потянулся за палкой — не оружие, но хоть что-то.
— Останься тут, — бросил он Виктории, хотя знал, что она и так не сможет встать.
Сделал два шага — и вдруг из кустов вылетел пёс, за ним следом, тяжело дыша, вывалился ещё один зверь.
Медведь.
Не огромный, но взрослый. Он резко остановился, увидел людей, замер, принюхался.
Андрей почувствовал, как по спине пробежал ледяной холод. Он не шевелился. Палка в руке вдруг показалась смешной.
Медведь смотрел на них. Потом перевёл взгляд на пса — тот стоял, шерсть дыбом, зубы оскалены, но он не убегал.
— Тихо… — прошептал Андрей. Сам не знал, кому это говорит — себе, медведю или собаке.
Зверь фыркнул, шагнул вбок, обошёл их по дуге, не сводя глаз, потом развернулся и ушёл в лес, тяжело переставляя лапы.
Пёс постоял ещё секунду, будто не веря, что всё кончилось, потом подбежал к Андрею и ткнулся мокрым носом в ладонь.
Андрей выдохнул. Руки дрожали.
— Вот тебе и встреча с медведем, — хрипло сказал он. — Ну, знаешь… бывает.
Виктория сидела, вцепившись пальцами в край коры, белая, как мел.
— Он… ушёл? — спросила.
— Ушёл.
Андрей присел рядом, оперся локтями на колени.
— Слушай, — сказал он, — выживание в лесу — это не про силу. Это про то, чтобы не паниковать. И про тех, кто рядом. Даже если это просто пёс, которого ты первый раз видишь.
Виктория кивнула. Потом вдруг тихо сказала:
— Спасибо.
Андрей только махнул рукой.
— Давай ещё немного посидим. Потом пойдём.
Пёс лёг рядом, положил голову на лапы, но глаза не закрывал — будто решил, что теперь он тут главный сторож.
Дорога вниз
Спуск пошёл легче — не потому что сил прибавилось, а потому что теперь Андрей шёл не один. Пёс бежал впереди, иногда останавливался, ждал, потом снова шёл, будто проверял тропу. Иногда он исчезал в кустах, возвращался, тявкал — и Андрей понимал: «тут осторожно».
К полудню туман начал рассеиваться. Где-то высоко над деревьями мелькнул металлический блеск — Андрей замер, вглядываясь.
Вертолёт.
Он не сразу поверил. Потом закричал — громко, отчаянно, так, что голос сорвался.
— Сюда! Эй! Сюда!
Пёс вскочил, залаял, закружился.
Вертолёт сделал круг, завис, потом пошёл на снижение.
Андрей сел на землю, прижал к себе Викторию — не для тепла, а просто чтобы она поняла: всё, приехали.
— Слышишь? — сказал он. — Слышишь?
Она только кивнула, и по щеке у неё скатилась одна-единственная слеза — не от радости, а от того, что наконец можно было перестать держаться.
Когда дверь открылась и к ним побежали люди в оранжевых куртках, пёс не убежал. Он стоял рядом, смотрел, как Викторию укладывают на носилки, как Андрею помогают встать.
Один из спасателей наклонился к собаке, протянул руку.
— Хороший парень, — сказал. — Ты тут главный герой, да?
Пёс не бросился, не лаял. Просто посмотрел, потом сел и стал ждать.
Андрей хотел что-то сказать, но слова не находились. Он только кивнул, как будто соглашался: да, этот пёс — часть всего, что тут было.
Его подвели к вертолёту. Перед тем как подняться, он обернулся.
Лес стоял тихий, серый, мокрый. И где-то там, среди деревьев, всё ещё жил этот странный, упрямый мир, который не признаёт карт и расчётов.
А рядом, спокойно глядя вперёд, сидел пёс — и будто знал, что теперь всё будет нормально.
Больница
Виктория очнулась от того, кто-то трогал её руку. Не больно, просто настойчиво. Она открыла глаза — белый потолок, яркий свет, писк аппаратов.
— Виктория Сергеевна, вы меня слышите?
Она моргнула. Над ней склонилась женщина в зелёном, молодая, с усталыми глазами.
— Вы в больнице. Вы в безопасности. У вас перелом бедра и рёбер, обезвоживание, но всё стабильно.
Виктория попыталась пошевелить ногой и тут же зашипела от боли.
— Не надо, — сказала медсестра. — Не двигайтесь.
Виктория закрыла глаза. Ей казалось, что она всё ещё в расщелине, что холод камней ощущается сквозь одеяло. Но одеяло было настоящим. Тёплым. Больничным.
Где-то в коридоре хлопнула дверь, зазвенели стаканы на тележке.
— А… — она попыталась заговорить, голос был хриплым, незнакомым. — Мужчина. Который меня нашёл. Где он?
Медсестра поправила капельницу.
— С ним всё хорошо. Он в соседнем отделении. Обморожение пальцев, истощение. Но ничего критичного.
Виктория кивнула и снова закрыла глаза.
Потом вдруг открыла.
— А пёс?
— Какой пёс?
— Там… был пёс. С нами.
Медсестра посмотрела на неё с мягким недоумением.
— Я не знаю. Меня не было на месте высадки. Я уточню.
И вышла, тихо прикрыв дверь.
Виктория лежала и смотрела в потолок. Аппарат рядом мерно пищал. За окном шёл дождь — обычный, городской, по-будничному стучал по жестяному козырьку.
Она вспомнила, как пёс сел рядом, когда вертолёт приземлился. Как смотрел. Как будто говорил: ну всё, я своё дело сделал.
Соседнее отделение
Андрей лежал на кушетке, и пальцы на обеих руках были замотаны бинтами — безобразно, как варёные кукурузы. Врач сказал, что два ногтя на правой руке, скорее всего, не выживут. Андрей только пожал плечами. Ногти отрастут.
Больше его беспокоило, что он не мог нормально держать кружку. Медсестра принесла чай, и он стоял на тумбочке, остывал, а Андрей смотрел на него и не мог заставить себя подняться и взять.
Дверь палаты приоткрылась. Заглянул Максим — тот самый, бывший коллега, который приходил к нему в дом.
— Ну ты даёшь, — сказал он, сел на стул, положил куртку на колени. — Я, между прочим, уже трижды тебе звонил. Телефон у тебя где?
— На кухне. Зарядка сгорела ещё в августе.
Максим помотал головой.
— Ты вообще в курсе, кого ты вытащил?
Андрей посмотрел в окно. Там была обычная улица — машины, лужи, женщина с зонтом.
— Какую-то женщину, — сказал он.
— Это Виктория Бондаренко. Холдинг, энергетика, миллиарды. Понимаешь?
— Не очень.
Максим вздохнул, потёр лоб.
— Она одна из богатейших женщин страны. Ты понимаешь, что сейчас будет? Журналисты, камеры, интервью. Тебя уже ищут.
— Зачем?
— Как — зачем? Ты спас её. Ты два дня шёл туда, куда никто не пошёл. Это… ну, это же медийная история.
Андрей промолчал. Потом спросил:
— А пёс где?
Максим моргнул.
— Какой пёс?
— Ну, который с нами был. Рыжий такой, лохматый. Когда нас забирали, он рядом стоял.
— Я… не знаю. Мне никто ничего не говорил про собаку.
Андрей сел на кушетке, зашипел от боли в спине.
— Найди его, — сказал. — Пожалуйста.
Максим посмотрел на него, хотел, кажется, сказать что-то про приоритеты. Но не стал. Просто кивнул и вышел.
Первый визит
На третий день Виктория попросила медсестру помочь ей сесть. Нога была в гипсе, рёбра болели при каждом вдохе, но она устала лежать.
— Мне нужен телефон, — сказала она.
Ей принесли. Она набрала номер своего помощника, Дмитрия. Он ответил мгновенно — судя по голосу, телефон не выпускал из рук все три дня.
— Виктория Сергеевна! Господи, вы…
— Дима. Мне нужны две вещи.
— Да, конечно. Что угодно.
— Первое — найдите человека, который меня спас. Андрей Шевчук. Он в этой же больнице. Я хочу с ним поговорить.
— Уже. Его уже нашли, журналисты у входа дежурят. Я могу организовать охрану, если нужно.
— Не нужно. Второе — там был пёс. Стрей, полустёртый, крупный. Он шёл с нами от самого леса. Я хочу, чтобы его нашли.
Пауза.
— Виктория Сергеевна, вы хотите, чтобы мы… искали собаку?
— Да.
— Я… понял. Сделаю.
Она положила телефон на тумбочку. Потом набрала снова.
— Дима, и ещё. Никаких интервью. Никаких заявлений. Ни от моего имени, ни от имени компании. Пока — ничего.
— Но акции упали на восемь процентов, совет директоров собирается на завтра, и…
— Я сказала — ничего.
Она отключила звонок и закрыла глаза.
Через час в дверь её палаты постучали. Осторожно, неуверенно. Не так стучат врачи — те обычно входят без предупреждения.
— Войдите.
Дверь открылась. Андрей стоял в больничной рубахе, босиком, с замотанными руками. Он выглядел потерянным — как человек, который привык к тишине и сейчас оказался в слишком ярком, слишком шумном месте.
— Можно? — спросил он.
— Конечно. Садитесь.
Он сел на стул, потом встал, потом снова сел. Виктория смотрела на него и впервые видела его при нормальном свете. Лицо обветренное, морщины глубокие, но глаза — спокойные, серые, без той суеты, к которой она привыкла в переговорных.
— Как руки? — спросила она.
— Жить буду, — он повёл плечом. — Ногти, говорят, отвалятся.
— Спасибо. — Она сказала это тихо, без тех интонаций, которые обычно использовала на совещаниях, когда «спасибо» означало «свободны».
— Не за что.
— Нет. За всё. Вы пошли туда, где… — она замолчала, подбирая слова. — Где уже никто не шёл.
Андрей почесал бинтом затылок.
— Ну. Я же говорил — горы не читают карты. Просто… пошёл и всё.
Пауза. В коридоре кто-то громко спросил у медсестры, где буфет. Далеко, в городе, проехала машина с сиреной.
— Андрей, — сказала Виктория. — Вы хотите домой?
Он посмотрел на неё. Кивнул.
— Да.
— Тогда я сделаю так, чтобы вас выписали как можно скорее. А потом… — она запнулась. — Потом я хочу поговорить. Не здесь.
Он не ответил. Только посмотрел в окно, за которым шёл всё тот же мелкий, безразличный ко всему дождь.
— А пса, — вдруг сказал он, — ты не забудь про пса.
Виктория впервые за эти дни улыбнулась — еле заметно, только уголком губ.
— Не забуду.
Андрей кивнул и вышел, тихо прикрыв дверь.
В коридоре он прислонился к стене и закрыл глаза. Больница пахла хлоркой и супом. Где-то мигала лампа. Кто-то ругался по телефону.
Он подумал о том, что дома, наверное, опять набросало снегом на крыльцо. И что дрова, которые он так и не занёс, наверняка отсырели.
И ещё — о том, что пёс, скорее всего, остался там. На поляне, у вертолётной площадки. Один.
Андрей сжал кулаки под бинтами и пошёл к себе в палату.
