У Григория в гараже
Днём они поехали на дальний участок — после дождя размыло обочину. Пока ждали самосвал, Григорий достал из бардашка пачку «Беломора», закурил, потом посмотрел на Степана.
— Ты вот что, Степа. Я тебе не поп и не психолог. Но расскажу одну штуку. Это, Степа, реальная история из жизни. Со мной было.
Степан поднял глаза.
— В позапрошлом году пошёл я в лес. Один. Собака со мной была, лайка, Байкал. Мне тогда надо было зимой сена привезти, я поехал на дальний кордон. Ну, а там дорогу замело. Я решил срезать через лес. Думал, знаю места. Ага. Знаю.
Григорий затянулся, стряхнул пепел в жестянку.
— И вот иду. Снег по колено. Байкал впереди бежит, хвост трубой. Вдруг он встал. Как вкопанный. Шерсть дыбом. Я сначала не понял. Думал, заяц. А потом слышу — ветка хрустнула. Справа. Я повернулся. Метрах в пятнадцати — медведь. Шатун. Худой, злой. Не спит, понимаешь? Зимой. Вот такая встреча с медведем.
Степан невольно сжал кружку.
— И что?
— А ничего. Стою. Ноги в снегу, руки в рукавицах. Ружьё у меня за спиной. Я даже не успел бы снять. Байкал зарычал. Я думал, он бросится. А он не бросился. Он между мной и медведем встал. Стоит, рычит. Медведь шаг сделал. Байкал — ещё громче. Я потихоньку назад. Шаг, другой. Медведь смотрит. Потом как рявкнет. Байкал в сторону, но не убежал. Круг сделал и опять передо мной. Я ещё шаг. И всё. Медведь развернулся и ушёл в чащу. Вот и всё.
— Повезло, — сказал Степан.
— Повезло, — согласился Григорий. — Только я потом три километра до кордона шёл и всё оглядывался. Вот где настоящее выживание в лесу. Не в кино. Ты идёшь, а под тобой снег скрипит, и ты слышишь только своё дыхание. И собаку рядом. Если бы не Байкал, я бы, может, до сих пор там лежал. И вот что такое преданность животных. Я его потом до конца жизни кормил. Он у меня через год умер. От старости. Я его похоронил за огородом, под берёзой.
Григорий замолчал. Докурил. В кабине стало тихо. Только дождь стучал по крыше.
— Ты это к чему? — спросил Степан.
— Ни к чему. Просто ты сейчас как тот медведь. Ходишь, рычишь, а куда идти — не знаешь. Только у тебя не лес. У тебя село. И жена у матери. Я тебе не советчик. Но если ты её правда любишь, то не сиди. Иди. Только без пьянки и без соплей. Она тебя один раз уже простила. Второй раз — это не прощение, это уже другое.
Степан хотел ответить, что ничего он не рычит. Но не ответил. Потому что было похоже на правду.
Вечером у калитки
Он поехал к тёще. Дом у неё на другом конце села, у самой реки. Калитка зелёная, краска облупилась. Степан постоял, потом постучал. Никто не вышел. В окне горел свет. Он видел тень Веры. Она прошла мимо окна и не остановилась.
Он не стал ломиться. Не стал кричать. Сел на лавку у калитки и просидел до сумерек. Комары жрали. Он не отмахивался. Потом вышла тёща, Нина Петровна. В халате, с полотенцем на плече.
— Чего сидишь?
— Веру жду.
— Не выйдет она.
— Я понимаю.
— Ничего ты не понимаешь. Ты думал, она тебя опять простит? Как в тот раз? Скажет: «Любовь сама по себе, обида сама по себе»? Так?
Степан молчал.
— Она тебе тогда поверила. А ты опять. При всём селе. Ты хоть понимаешь, что ты не Таису к себе прижал, а Веру при всех унизил?
— Понимаю.
— Не понимаешь. Но приходи завтра. Не сегодня. И трезвый. И без этих своих. Поговорите. Только не дави. У неё характер — сама знаешь.
Она ушла. Дверь хлопнула. Степан ещё посидел. Потом встал и пошёл домой. По дороге встретил соседа, тот сделал вид, что не заметил. Возле колодца стояли женщины. Замолчали, когда он проходил. Он слышал только, как ведро стукнуло о сруб.
Дома он включил свет в кухне. Чашка Веры так и стояла на столе. Чай в ней совсем почернел. Степан вылил его в раковину, помыл чашку и поставил в шкаф. Потом достал телефон.
Настя уже написала:
«Пап, мама сказала, что ты приходил. Она не готова. Но ты не пропадай. Ладно?»
Он долго смотрел на экран. Потом набрал:
«Ладно».
И всё. Больше в тот вечер он ничего не написал.
Через два дня он увидел Веру в магазине. Она покупала хлеб и кефир. Степан стоял у полки с солью. Она прошла мимо. Не демонстративно. Просто прошла. Он купил пачку соли, хотя соль дома была.
Дома он поставил соль на полку. Рядом с той, открытой. И сел ждать. Чего — сам не знал.
Дом у реки
Вера жила у матери уже вторую неделю. Дом старый, но крепкий. Печка топилась по утрам, дрова трещали, а к обеду в комнатах становилось тепло и пахло сухой пылью. Нина Петровна не лезла с разговорами. Только один раз сказала:
— Ты бы поспала, а то глаза как у варёной рыбы.
Вера кивнула и пошла на работу.
В фельдшерском пункте всё было как всегда. Баба Нюра пришла за таблетками и, пока Вера отсчитывала ей упаковку, спросила:
— Вер, а правда, что Степан твой с этой, из столицы?
— Баба Нюра, давление будем мерить? — ответила Вера.
Баба Нюра поджала губы, но руку дала. Больше не спрашивала.
Вера мерила давление, делала уколы, заполняла карточки. Руки делали привычное, а голова была пустая. Иногда она ловила себя на том, что смотрит в окно и не помнит, сколько так стоит. Потом спохватывалась, шла к холодильнику, проверяла, всё ли на месте. Всё было на месте.
Домой она возвращалась не сразу. Ходила по берегу. Река в конце июля обмелела, у берега торчали коряги. Вода была тёплая, мутная. Вера садилась на перевёрнутую лодку и смотрела на другой берег. Там паслись коровы, и было слышно, как звенит колокольчик. Она сидела, пока комары не начинали жрать. Тогда вставала и шла к матери.
Степан и Таиса
Степан в это время жил один. Дом без Веры стал гулкий. Он не знал, куда девать руки. Утром варил себе яйца, но всё время забывал про соль. Вечером сидел на крыльце и слушал, как у соседей лает собака.
Настя звонила каждый день. Говорила коротко:
— Пап, ты поел?
— Поел.
— Что поел?
— Суп.
— Ты суп вчера варил. Он ещё не прокис?
Степан молчал. Настя вздыхала и клала трубку.
В один из вечеров к дому подъехала машина. Степан как раз колол дрова. Он не сразу понял, кто это. Потом увидел белое платье и длинные ногти. Таиса вышла из машины, поправила волосы.
— Ну ты и пропал, — сказала она.
Степан опустил колун.
— Тебе чего?
— Поговорить.
— Нам не о чем.
Таиса усмехнулась. Подошла ближе. От неё пахло духами и чем-то сладким.
— Ты серьёзно? Из-за неё? Она же тебя при всём селе выставила. Я думала, ты мужик.
Степан посмотрел на неё. Впервые за эти дни он почувствовал не пустоту, а злость. Не на Веру. На себя.
— Я и есть мужик. Только поздно понял.
— Ты пожалеешь.
— Уже.
Таиса постояла ещё немного. Потом села в машину и уехала. Колёса хрустнули по гравию. Степан взял колун и снова воткнул его в чурку. Сильно. Так, что рукоятка загудела.
Возле колодца в тот вечер было оживлённо. Тётя Паня рассказывала, что видела белую машину. Светка уточняла, сколько времени та стояла. Кто-то сказал, что Степан её выгнал. Кто-то не поверил.
Вера ничего не слышала. Она в это время мыла посуду у матери. Тарелки были старые, с трещинками. Вера тёрла одну и ту же чашку дольше, чем нужно. Нина Петровна зашла на кухню, посмотрела на неё и сказала:
— Твой приходил. Дров наколол. Поленницу сложил.
— Ну и пусть.
— Я не говорю, что ты должна простить. Я просто говорю.
Вера вытерла чашку и поставила в шкаф. Потом вышла во двор. Поленница и правда стояла — ровная, аккуратная. Дрова сухие, берёзовые. Вера провела рукой по верхнему полену. Оно было тёплое от солнца.
Мать выглянула из окна:
— Ты чего там?
— Ничего. Холодно.
Она вернулась в дом. Но чай в тот вечер пила уже не одна. Налила вторую чашку, поставила на стол. Потом посмотрела на неё и убрала в шкаф.
Настя приезжает
В субботу приехала Настя. Автобус из райцентра пришёл в час дня. Степан встретил её на остановке. Настя вышла с рюкзаком, в кроссовках, волосы собраны в хвост. Она обняла отца. Он прижал её крепко, а потом сразу отпустил.
— Ты похудел, — сказала Настя.
— Да ладно.
Дома она первым делом открыла холодильник. Там стояли три банки с вареньем и половина батона.
— Пап, ты чем питаешься?
— Нормально.
— Ага. Вижу.
Она сварила макароны. Степан сидел на табуретке и смотрел, как она двигается по кухне. Совсем как Вера. Только моложе и быстрее.
— Я к маме пойду, — сказала Настя, когда они поели.
— Иди.
— Ты не обижайся.
— Я не обижаюсь. Я вообще теперь не имею права обижаться.
Настя надела куртку и ушла. Степан остался на кухне. За окном темнело. Он собрал тарелки, помыл. Потом сел и стал ждать.
У бабушки Настя пробыла до вечера. Они с матерью сидели в саду, под яблоней. Яблоки в этом году уродились, ветки гнулись к земле. Настя пила компот и говорила про учёбу. Вера слушала, кивала. Потом Настя сказала:
— Мам, я не буду тебя уговаривать. Ты сама решай. Но если вы разведётесь, я не перестану с ним общаться. Ты это знай.
Вера посмотрела на неё. Глаза у неё были сухие.
— Я знаю.
— И ещё. Он правда плохо выглядит.
— Я не просила тебя за ним следить.
— Я и не следила. Просто говорю.
Вера отвернулась. Сорвала яблоко, протёрла о колено. Откусила. Яблоко было кислое.
— Передай ему, чтобы забор поправил. У матери калитка скрипит.
Настя улыбнулась.
— Сама передай.
— Я не могу.
— Можешь. Просто скажи. Он приедет.
Вера ничего не ответила. Дожевала яблоко и бросила огрызок в траву.
Калитка
Степан приехал на следующее утро. Привёз инструменты. Нина Петровна вышла на крыльцо, посмотрела на него, но ничего не сказала. Только дверью хлопнула. Степан пошёл к калитке. Петли старые, ржавые. Он снял калитку, смазал, подтянул. Потом взялся за штакетник — там две доски отходили. Прибил.
Вера вышла, когда он уже заканчивал. Она стояла на крыльце в халате, с чашкой в руках. Степан выпрямился.
— Всё, — сказал он. — Не будет скрипеть.
— Спасибо.
Они посмотрели друг на друга. Степан хотел что-то сказать. Много чего хотел. Но сказал только:
— Я пойду.
Вера кивнула. Он собрал инструменты, пошёл к машине. Уже у калитки обернулся. Вера всё ещё стояла на крыльце. Чашка в её руках остыла. Она это заметила, только когда Степан уехал. Зашла в дом, вылила чай в раковину. Потом открыла кран, сполоснула чашку и поставила в шкаф. Рядом с той, второй.
Вечером позвонила Настя.
— Ну что?
— Что «что»?
— Калитка.
— Не скрипит.
Настя помолчала.
— Мам.
— Что?
— Ничего. Просто хорошо.
Вера положила трубку. За окном шёл дождь. Она села на табуретку и просидела так, пока не стемнело. Потом встала, включила свет на кухне и достала из шкафа две чашки. Поставила их на стол. Одну перед собой. Вторую — напротив. И села ждать. Чего — она пока не знала.
