Звонок
Аглая посмотрела на экран телефона. Герман значился у неё в контактах — остался ещё с тех времён, когда они с Маратом были женаты и изредка выбирались на общие застолья к его родственникам. Последний раз она звонила ему месяца три назад, когда Марат отказался возвращать её бабушкины серёжки, и Герман, к удивлению, помог — позвонил Марату и тот вечером притаранил их курьером.
Гудок. Второй. Третий. Пятый. Тишина.
— Сбросил, — сказала она, опуская телефон.
— Ну я же говорил! — Марат аж притопнул. — Они рванули куда-то с Инессой. Я к ним домой — дверь закрыта, звонок не работает. Соседка та, Нинель Павловна, сказала, что видела, как Инесса тащила к метро огромную сумку. И Герман какой-то ящик грузил в такси.
— Ящик?
— Да, большой такой. Картонный, обмотан скотчем. Она ему говорит: «Герман, ты аккуратнее, там же…» — а он ей: «Заткнись, довезём». Соседка, естественно, уши развесила, но дальше не расслышала.
Аглая представила, как Нинель Павловна прижимается ухом к двери, и хмыкнула. Марат не оценил.
— Ты не понимаешь, — он понизил голос, словно в стенах могли быть уши. — Я по номеру пробил, где он последний раз телефон включал. Через одного знакомого. Знаешь, где?
— Не хочу знать.
— Под Белгородом. Там, где дачки. У него там тётка одна живёт, Зоя, сестра матери. Деревня Малая Репьевка, может, слышала?
— Марат, я тебе не справочное бюро.
Он замолчал. Стоял посреди её грязной, разодранной квартиры, в ботинках на свежей плёнке, и видно было, как он нервничает. Верхняя губа подрагивала, глаза бегали по стенам, будто искали выход. Аглая знала это выражение — таким он бывал, когда что-то шло не по его плану. Когда его схема начинала трещать.
— Сколько машина стоит? — вдруг спросила она.
— Чего?
— Машина. Твоя. Ну, теперь Германа. Сколько?
— Два двести… Ну, полтора, если по быстрому. Покупатель уже третий месяц ждёт, я ему скинул.
— А Герман должен?
Марат не ответил. Молча потянул молнию на куртке, затем отпустил. Потом снова потянул.
— Сколько? — повторила Аглая, и в этот раз уже спокойнее, как разговаривают с ребёнком, который набедокурил.
— Полтора, — буркнул он. — Ну, может, около того. Он говорил, что закрыл. Что есть человек, который… в общем, перекрыл.
— Перекрыл, — кивнула Аглая. — А машину на реализацию пустил.
— Ты не знаешь!
— Знаю, Марат. Я знаю Германа десять лет. Он у твоей матери пятьсот рублей занимал и забыл отдать. Он у соседа дрель одолжил и продал на барахолке. Ты ему машину доверил. Три миллиона рублей. По документам — его.
Марат сел на стремянку. Та жалобно скрипнула, но выдержала. Он обхватил голову руками и замолчал. Аглая смотрела на него и чувствовала — не жалость, нет. Скорее тупое удовлетворение. Как когда чешешь место, которое давно зудело.
Собака
В этот момент в прихожей раздался тихий звук — шорох и короткое посапывание. Из-за мотка обоев, сваленных у входа, вынырнула морда — тёмная, с белой полосой между глазами. Пёс, тощий, с одного бока ещё заметны следы — то ли от цепи, то ли от тесного вольера. Аглая нашла его месяц назад под дверью подъезда. Кто-то привязал к перилам и ушёл. К ошейнику была прицеплена записка на куске картона: «Уезжаем, забрать не можем. Очень хорошая собака, ласковая, не кусается. Пожалуйста, не на улицу!»
Собаку звали Барсик. Аглая сначала не хотела — ремонт, одна, работы. Но пёс оказался тихим и незаметным. Лежал в углу на старом пледе, не скулил, не лаял на соседей, только провожал её глазами, когда она уходила на работу, и встречал у двери, тихо стуча хвостом по линолеуму. За месяц он немного поправился, шерсть стала гладкой, но глаза оставались тревожными — как у существа, которое привыкло, что его бросают, и каждый раз удивляется, когда этого не происходит.
Преданность животных — штука, которую трудно объяснить тем, кто её не видел. Барсик не знал, что Аглая развелась, что денег нет, что ремонт стоит на месте. Он просто решил, что это его человек, и всё. Без условий, без чеков и дарственных.
Марат посмотрел на пса.
— Это ещё что?
— Моя собака.
— Ты раньше собак не любила.
— Раньше много чего было.
Барсик подошёл к Марату, обнюхал его ботинок, потом сел и посмотрел снизу вверх. Не зарычал, не оскалился. Просто смотрел. Марат отодвинул ногу, и пёс вернулся к Аглае, уткнулся мордой ей в колено.
— Ладно, — Марат встал. — Поедешь со мной в Репьевку?
Аглая так и застыла со шпателем в руке.
— Ты серьёзно?
— Я один не поеду, у меня машины нет, спасибо тебе и Герману. Твоя на ходу?
— «Лада» 2014 года. Которую ты в суде называл корытом с колёсами.
— Она поедет?
— Поедет.
— Вот и поедем.
— Нет. Я не поеду с тобой в какую-то деревню искать твоего братца, который обвёл тебя вокруг пальца.
Марат подошёл вплотную. Пёс рядом с Аглаей напрягся, шерсть на загривке чуть поднялась.
— Агла, — он назвал её так, как звал раньше, когда хотел чего-то добиться. — Я понимаю, что ты злишься. Имеешь право. Но если Герман продал тачку какому-то левому типу, мне её потом вообще не вернуть. Через суд — это год, полтора, а он за это время…
— А мне-то что?
— Ничего. Но я прошу.
Просил. Не требовал, не давил, не кричал. Просто просил. Аглая не помнила, когда он последний раз просил, а не требовал. Может, это было впервые.
Дорога
Через сорок минут они выехали. Аглая за рулём, Марат на пассажирском, Барсик на заднем сиденье — она не решилась оставить его одного на весь день. За окнами мелькали окраины Белгорода, потом потянулись поля, кое-где уже желтеющие, кое-где перепаханные под озимые. Дорога была нормальной до поворота, потом пошёл гравий и ухабы.
Марат молчал, листал что-то в телефоне. Потом вдруг:
— А знаешь, что меня добивает? Инесса с ним поехала. Она же его ненавидела. Полгода назад звонила мне, орала, что он в очередной долг влез и её фамилию вписал как поручителя. А теперь — вместе с ним сбежали.
— Может, не ненавидела, — Аглая объехала яму. — Может, просто устала.
— От чего?
— От всего.
Он замолчал. Через несколько километров гравий сменился грунтовкой, потянулся лес. Дорога сужалась, деревья подступали ближе, и Аглая невольно сбросила скорость. Стоял конец сентября, листва ещё держалась, но уже желтела и местами рыжела. Пахло прелой землёй и грибами.
— Тут вообще есть кто? — Аглая покосилась на навигатор. Тот показывал пустоту — ни заправок, ни кафе, одна узкая полоска дороги, уходящая в зелёное пятно леса.
— Тётка Зоя живёт на отшибе, — сказал Марат. — Дом у неё на краю деревни, за лесочком. Я там один раз был, лет шесть назад. Герман тогда ещё к ней ездил, что-то с документами на участок возился.
Барсик на заднем сиденье заскулил. Аглая бросила взгляд в зеркало — пёс прижался к двери, уши прижаты, хвост поджат. Чувствовал что-то, или просто дорога его укачала.
— А дальше что? — спросила она. — Приедем, постучим, Герман откроет и вернёт ключи?
— Если бы всё так просто.
Лес по бокам стал гуще, и дорога совсем сузилась. Аглая притормозила — впереди, прямо на дороге, лежало поваленное дерево. Не огромное, но через него не переедешь.
— Вот это ещё что, — она заглушила мотор.
Марат вылез, обошёл дерево, пнул его носком ботинка. Потом посмотрел назад, потом вперёд. Лес молчал. Ни машин, ни голосов, ни даже птиц — только ветер шевелил верхушки.
— Давай попробуем сдвинуть, — он присел, ухватился за ствол.
— Марат, оно огромное.
— Не такое уж и большое. Вдвоём справимся.
Аглая вышла, оставив дверь открытой. Барсик тоже вылез, но не побежал, а встал рядом, насторожив уши. Смотрел куда-то в сторону, в чащу, и Аглая заметила, что шерсть на его загривке снова поднялась.
— Марат, — она выпрямилась. — Барсик что-то чует.
— Да брось, тут лиса, может.
Пёс не лаял, не рычал. Он просто стоял и смотрел в лес. Потом тихо, коротко гавкнул — так, как гавкают, когда предупреждают. Не от страха — от настороженности.
И тогда Аглая увидела. Между стволами, метрах в тридцати от дороги, что-то двигалось. Тёмное, массивное, неторопливое. Оно не убегало и не пряталось. Оно шло — тяжело, переваливаясь, ломая сухие ветки под лапами.
Марат тоже обернулся и застыл.
— Это что… — начал он и осёк.
Аглая поняла, что это, раньше чем он договорил. Встреча с медведем — это не как в кино, где музыка нарастает и камера медленно наезжает. Это когда просто стоишь на пустой дороге, рядом — бывший муж, тощая собака и поваленное дерево, и некуда идти, и некому звонить, и лес вокруг.
— Тихо, — она тронула Марата за локоть. — Не двигайся.
Барсик не отошёл от неё. Стоял рядом, прижавшись боком к её ноге, и тихо, еле слышно рычал. Не на медведя — словно предупреждал: я тут, я с ней.
Медведь остановился. Повернул морду в их сторону, обнюхал воздух. Потом — и Аглая до сих пор не верит, что так вышло — он развернулся и пошёл в другую сторону, вглубь леса. Тяжело, переваливаясь, ломая валежник. Через минуту его не стало видно. Через две — не стало слышно.
Марат выдохнул так, словно задерживал дыхание всё это время.
— Твою ж мать, — сказал он шёпотом.
Аглая села прямо на бампер «Лады». Руки тряслись. Барсик ткнулся мордой ей в ладонь и замер, не двигаясь.
Выживание в лесу — это, оказывается, не огонь и не палатка. Это когда рядом кто-то, кто не уйдёт, даже если страшно. Пёс это знал лучше них обоих.
— Поехали обратно, — сказала Аглая.
— А Герман?
— Какой Герман, Марат? Тут медведь.
Он хотел что-то ответить, но промолчал. Помог ей отодвинуть дерево — оказалось, оно поддавалось, если навалиться вдвоём. Сели в машину. Аглая развернулась на узкой дороге, задевая кусты крыльями. Барсик лёг на заднее сиденье и закрыл глаза.
Это была реальная история из жизни — без красивой концовки и без морали. Машина Марата, скорее всего, уже продана и перегнана в другой регион. Герман, вероятно, сидит где-то и считает деньги. А они с Маратом поехали обратно в город и почти всю дорогу молчали.
Только перед самым Белгородом Марат сказал:
— Спасибо. За собаку твою. Что не убежала.
— Это она меня не бросила, — ответила Агла. — А я бы бросила. Запросто.
Обратно
В Белгород въехали около семи вечера. Солнце уже село, фонари на окраинах горели через один — то ли перегорели, то ли экономили. Аглая высадила Марата у заправки на Шумилова, потому что он попросил. Не у дома, а именно у заправки. Сказал, что позвонит. Не позвонил.
Барсика дома ждала миска с сухим кормом и тазик воды. Пёс поел, попил, обошёл квартиру по кругу — проверил, всё ли на месте — и лёг на свой плед. Аглая тоже поела: разогрела в микроволновке остатки вчерашних макарон с сосисками, села на стремянку прямо посреди незаконченного ремонта и стала смотреть в телефон.
Герман не звонил. Марат не звонил. Вообще телефон молчал, только в девять вечера пришло сообщение от Ленки с работы: «Смета по Жуковскому завтра к 11, не забудь». Аглай ответила «ок» и отложила телефон.
Не могла заснуть. Лежала на раскладушке — матрас и кровать она ещё не купила, спала на том, что было, — и прокручивала в голове этот день. Медведь. Его тёмная спина между деревьями. Хруст веток. Как Марат побледнел. Как Барсик прижался к ноге и не ушёл.
Перед сном она почему-то вспомнила совсем другое. Как они с Маратом в первый год брака поехали на море, и у них пробило колесо на трассе. Марат тогда матерился, говорил, всё испорчено, отпуск загублен. А она сидела на обочине, ела персик и смотрела на закат. Кажется, в тот день она была счастлива. Или нет. Уже не разберёшь.
Утро
На следующий день на работе всё шло кувырком. Прораб с объекта в Жуковском наорал на неё по телефону из-за коэффициентов, потребовал пересчитать позиции по бетону. Аглая два часа сидела в сметах, перебивала цифры, выпивала кружку за кружкой остывший кофе. Начальник пригласил на ковёр и сказал, что если она не сдаст проект к среде, премии не будет. Обычный день, в общем.
В обед позвонил Марат.
— Агла, я нашёл Инессу.
— И?
— Она в Белгороде. Не уехала никуда. Сняла комнату у какой-то женщины на Харьковской горе. Нашёл её через подругу, которая работает в салоне, где Инесса ногти делала. У этой подруги остался номер.
Аглая отложила вилку. В столовой пахло варёной капустой и жареной рыбой. Рядом два сметчика ругались из-за кассового аппарата, который завис на операции.
— И что она сказала?
— Сказала, что Герман уехал один. Куда — не знает. Или знает, но не говорит. Она плачет, говорит, что он ей ничего не объяснил, собрал вещи и ушёл три дня назад.
— А ящик?
— Какой ящик?
— Картонный. Который соседка видела, как он грузил в такси.
— А. Инесса говорит, что это был набор инструментов. Он ей сказал, что поехал к Зое, тётке своей, переждать. Типа долги, кто-то звонит, угрожает.
— Зое? В Малую Репьевку?
— Ну да.
— Марат, мы вчера туда ехали. Там медведь на дороге лежал, если ты забыл.
— Не медведь, а дерево. Медведь был в стороне.
Аглая закрыла глаза и медленно сосчитала до пяти.
— Ты хочешь поехать ещё раз?
— Хочу. Но по-другому. Не через лес. Там другая дорога есть, длиннее, но через Губкин и дальше по асфальту. Часа два с лишним.
— Марат, у меня работа.
— После работы. Вечером.
— Нет.
— Агла…
— Нет, Марат. Я один раз поехала, чуть медведя не встретили. Больше не поеду. Звоните в полицию, пишите заявление. Машина по документам Германа — вот и ищите его через официальные органы.
Он помолчал. Потом сказал странную вещь:
— Я заявление написал. Сегодня утром. Участковый сказал, что это гражданско-правовые отношения, и отправил в суд. А в суде сказали, что раз дарственная оформлена по всем правилам, то машина — его. И пусть он делает с ней что хочет.
— Ну вот. Официально — всё по закону. Ты сам так придумал.
Тишина. Потом:
— Ладно. Извини, что побеспокоил.
Он повесил трубку первым. Аглая сидела с телефоном у уха, слушала короткие гудки и думала: а ведь он правда не знал, что так выйдет. Он правда думал, что Герман — брат, родная кровь, не подведёт. Что дарственная — это просто бумажка. Что всё будет так, как он придумал в своей голове.
Вечер
После работы Аглая заехала в строительный магазин за грунтовкой. Стояла в очереди на кассе за мужиком, который ругался с продавщицей из-за того, что обои не подошли по цвету. За ним — женщина с двумя детьми, младший орал. Обычный вечер в «Стройпарке».
Дома Барсик встретил её у двери. Хвост бил по стене. Пёс стал заметно бодрее за эти дни — глаза уже не такие тревожные, стал подходить первым, тыкаться мокрым носом в ладонь. Аглая повесила куртку, разулась, прошла на кухню. Поставила чайник. Открыла холодильник — пусто, кроме банки огурцов и полбанки сметаны. Закрыла. Чайник закипел, она заварила пакетик, села за стол.
Телефон звякнул. Сообщение от Марата.
«Инесса дала адрес Зои. Малая Репьевка, 18. Дом за мостом, синие ворота. Она говорит, что Герман точно там. Поехал к ней на электричке утром.»
И ещё одно, через минуту:
«Я поеду один. Если что — ты не при чём. Просто думал, может захочешь. Забудь.»
Аглая допила чай. Помыла кружку. Вытерла стол. Подмела пол на кухне, хотя подметать особо было нечего. Включила телевизор — новости, потом кулинарное шоу, потом снова новости. Барсик лёг у её ног и положил морду на кроссовку.
Она подумала: а что если он правда поедет один? На электричке. В деревню. Без машины, без телефона Германа, без ничего. Там же глухая местность, связь пропадает, дома в два ряда. Что он будет делать — стучать в синие ворота и требовать машину?
Впрочем, это его проблемы. Его брат, его машина, его дарственная, его проблемы.
Она взяла телефон и набрала Марата.
— Что? — он ответил сразу, на первом гудке.
— Ты на электричку когда садишься?
— Завтра в шесть утра. С Киевского вокзала.
— Там нет Киевского вокзала. Ты с Белгородского поедешь, это вокзал на Вокзальной площади.
— Ну да, я перепутал. Ты что, поедешь?
Аглая посмотрела на Барсика. Тот смотрел на неё снизу вверх, виляя хвостом.
— Подумаю.
Она повесила трубку. Легла на раскладушку. Потолок в квартире был дрявый, со следами от прежних жильцов — кто-то залил соседей сверху, и на побелке расплылось жёлтое пятно в форме Италии. Аглая лежала и смотрела на эту Италию и думала.
Не про Марата. Про Германа. Куда он поехал с ящиком инструментов? Почему Инесса осталась? Почему он не отвечает на звонки, не пишет, не выходит на связь? Прячется — или его прячут? Если долги серьёзные, а кредиторы нашли его, если он кому-то должен крупную сумму…
Она заснула где-то в двенадцатом часу. Барсик спал рядом на полу, на своём пледу, тихо посапывая. За стеной сосед смотрел телевизор — звучал какой-то старый фильм, то ли «Бриллиантовая рука», то ли что-то похожее. Она не разбирала.
Будильник был на пять тридцать.
