Это был просто звонок

Я сидел в своём кабинете, пялился в монитор и пытался заставить себя поработать над отчётом. За окном лило так, что звук дождя заглушал даже гул системного блока. Настольная лампа бросала жёлтый круг света на бумаги, и в этом кругу всё казалось каким-то ненастоящим, будто я в кино, а не у себя дома.

Алина ушла гулять часов в семь вечера. Сказала, что встретится с подружками в кафе в центре. Новое платье надела, то самое, зелёное, которое мы вместе выбирали две недели назад. Я ещё пошутил тогда, что она в нём на учительницу похожа. Строгое такое, до колен, с белым воротничком. Ей шло.

В 23:12 зазвонил телефон.

Я глянул на экран, улыбнулся даже — думал, просит забрать её, потому что дождь, такси не поймать. Нажал принять.

И услышал не её голос.

Там, в трубке, был звук, от которого у меня мгновенно вспотели ладони. Такой надрывный, животный вой, перемешанный со всхлипами. Будто человека ломают пополам, а он пытается дышать, но воздух не идёт.

— Папа… папочка… полиция… меня… не выпускают…

Голос чужой. Не Алинкин это голос. У моей дочери звонкий, смешливый, она даже когда злится — всё равно как колокольчик. А тут — хрип, срывающийся на шёпот.

— Отдел… на Первомайской… пап… пожалуйста…

Я уже натягивал куртку. Руки тряслись, попасть в рукав получилось только с третьего раза. Ключи от машины выпали из рук, когда пытался схватить их с тумбочки. В голове билось только одно: «Господи, только бы успеть. Только бы успеть».

Отдел на Первомайской

Я знал, где это. Старое трёхэтажное здание, построенное ещё в советские времена. Коричневая плитка на фасаде, облупившаяся краска на оконных рамах, тусклая лампочка над входом. Никогда не думал, что поеду туда посреди ночи.

Дождь лупил по лобовому стеклу так, что дворники не справлялись. Я гнал через весь город, проезжая на красный, один раз чуть не улетел в кювет на повороте. Мысли скакали: «Что случилось? Почему полиция? Она же просто в кафе пошла».

Машину бросил прямо у входа, даже не заглушил сначала, пришлось возвращаться. Вбежал по ступенькам, дёрнул тяжёлую дверь.

Внутри пахло хлоркой, сигаретами и чем-то кислым. Дежурный за стеклянной перегородкой лениво поднял голову, окинул меня взглядом — мужик в домашних трениках и куртке поверх футболки, мокрый насквозь, с бешеными глазами.

— К кому?

— Дочь моя здесь. Алина. Фамилия — Соболева. Её задержали.

Он поморщился, почесал щёку, потом нехотя заглянул в какой-то журнал.

— Второй этаж, кабинет двести шесть. Подниметесь.

— А что случилось-то? Почему её…

— Там разберётесь. Проходите.

Я почти бегом по лестнице. Ступеньки затёртые, перила шатаются. Коридор на втором этаже длинный, с рядом закрытых дверей, и только из-под одной, дальней, пробивалась полоска света. 206-й.

Я подошёл, уже взялся за ручку, но вдруг замер. Изнутри доносился мужской смех. Не один, несколько голосов. Они смеялись громко, свободно, как смеются люди, уверенные, что им ничего за это не будет.

Толкнул дверь.

Кабинет 206

Первое, что я увидел — моя дочь.

Она сидела на полу в углу, возле батареи. Спиной к стене, колени подтянуты к груди, руки обхватывают плечи. Платье порвано на плече, воротничок оторван наполовину и висит на одной нитке. Волосы, её красивые русые волосы, спутаны, свисают мокрыми сосульками. Она не плакала уже — просто смотрела в одну точку перед собой, и взгляд у неё был как у человека, который провалился куда-то глубоко внутрь себя и не может выбраться.

Я никогда не забуду этот взгляд. Никогда.

— О, папаша приехал! — голос из глубины комнаты.

Я перевёл взгляд.

За столом сидели четверо. Трое молодых, лет по двадцать пять — двадцать семь, в полицейской форме, но рубашки расстёгнуты, галстуки ослаблены. Четвёртый постарше, лейтенант, судя по погонам. Он сидел не за столом, а на подоконнике, курил и стряхивал пепел прямо в открытую форточку, хотя дождь заливал всё внутрь.

— Вы кто такие? Почему моя дочь в таком состоянии? Что здесь произошло?

Слова вылетали отрывисто, я сжимал и разжимал кулаки, сам того не замечая. Один из молодых, рыжеватый, с прыщавым лицом, хмыкнул и откинулся на спинку стула:

— Произошло то, что ваша доченька — наркоманка. Мы её взяли на дискотеке в парке Горького. При досмотре обнаружено вещество. Травка, кокаин. Хотите ознакомиться с протоколом?

— Какой дискотеке? Она в кафе была. Какая травка? Вы что несёте?

— Пап, я не… — Алина дёрнулась, попыталась что-то сказать, но лейтенант на подоконнике резко повернулся и бросил:

— Рот закрой. С тобой ещё не закончили.

Он произнёс это таким тоном, что у меня внутри всё обмерло. Не просто грубо — с интонацией хозяина. Будто он не полицейский при исполнении, а человек, уверенный в своей полной власти над тем, что здесь происходит.

Лейтенант затянулся, выпустил дым и наконец повернулся ко мне. Ему было лет тридцать пять, лицо худое, с острыми скулами, глаза светлые, почти прозрачные. Он улыбался. Спокойно так, расслабленно.

— Слушай сюда, папаша. Ситуация простая. Твоя дочь попалась с наркотой. Это статья. Реальный срок. Завтра утром её оформят и увезут в СИЗО. А там… ну, ты сам понимаешь, молодая, симпатичная. Ей там понравится.

Молодые заржали. Один даже хлопнул ладонью по столу.

— Но есть другой вариант, — лейтенант снова затянулся и выдохнул дым уже мне в лицо. Я даже не моргнул. — Мы закрываем глаза. Забываем про протокол. Вы забираете свою красавицу домой. Взамен — небольшая услуга.

— Какая?

— Твоя дочь очень сладкая, — он растянул слова, и улыбка его стала шире. — Мы тут с парнями пообщались с ней немного, пока ты ехал. Не до конца пообщались, скажем так.

У меня в ушах зазвенело.

— Что вы сделали?

— Ничего такого, чего бы она не хотела, — рыжеватый оперативник подмигнул. — Правда, Соболева?

Алина даже не шевельнулась. Только плечи дрогнули. Она вжалась в стену ещё сильнее, будто пыталась провалиться сквозь неё.

— Так вот, папаша, — продолжил лейтенант. — Ты сейчас встанешь на колени. Прямо здесь. Скажешь: «Спасибо, что не посадили мою шлюху-дочь». И тогда, может быть, мы её отпустим.

Он не шутил. Я видел это по его глазам.

Они все не шутили. Трое молодых смотрели на меня с весёлым ожиданием, как зрители в театре перед началом представления. Рыжеватый даже достал телефон, навёл камеру.

— Давай-давай, папаша. Время пошло. Либо на колени, либо твоя дочь завтра уезжает по этапу.

В комнате повисла тишина. Только дождь барабанил по подоконнику, заливая лужу на полу. Алина тихо всхлипнула. Лейтенант стряхнул пепел.

Я стоял и смотрел на них.

Потом медленно развернулся и пошёл к двери.

— Эй, ты куда? — рыжеватый даже привстал. — Ты чего, оглох? Мы же сказали…

Я не обернулся. Открыл дверь, вышел в коридор. За спиной грохнул взрыв хохота — громкий, торжествующий. Они смеялись надо мной, над моей дочерью, над ситуацией. Они подумали, что я сбежал. Сломался. Испугался.

Дверь закрылась, отрезая их голоса.

Я спустился по лестнице, прошёл мимо дежурного, вышел под дождь. Сел в машину.

Минуту просто сидел, держась за руль. Руки дрожали. В висках стучало. Перед глазами стояла Алинка — её пустой взгляд, порванное платье, дрожащие плечи.

Потом я достал телефон.

Набрал номер.

Гудок. Второй. Третий.

— Алло?

— Артур. Это Соболев. У меня проблема.

На том конце пауза. Потом спокойный голос:

— Говори.

Артур

Мы с Артуром знакомы двадцать лет. Познакомились, когда оба были ещё пацанами — мне было двадцать два, ему двадцать пять. Я тогда только начинал свой бизнес, небольшой автосервис на выезде из города. Место бойкое, трасса рядом, клиенты пошли почти сразу.

А Артур приехал однажды на чёрном «Мерседесе» девяностых годов — машина старая, но ухоженная, видно, что хозяин в неё душу вложил. Приехал менять масло и фильтры. Разговорились. Слово за слово, оказалось, что он из соседнего района, тоже местный, только по делам мотается много.

Потом он стал заезжать регулярно. Не только по ремонту — просто так. Привезёт шаурму, сядем в подсобке, чай пьём, разговариваем. Я тогда только женился, Алинке года три было, она в садик ходила. Артур своих детей не имел, но с моей дочкой возился как с родной. Конфеты привозил, игрушки, один раз огромного плюшевого медведя притащил, которого Алина потом до школы за собой таскала.

Он никогда не говорил, чем именно занимается. Но я не дурак. Понимал — бизнес у него непростой. Девяностые, двухтысячные — сами знаете, какое время было. У кого тогда бизнес простой был? Все крутились как могли.

Но я знал главное — Артур человек слова. Если сказал — сделает. Если друг попал в беду — вытащит. Без лишних вопросов, без «а что мне за это будет». Просто приедет и решит проблему.

Последние пять лет мы общались реже. Он перебрался в Москву, я остался здесь, в нашем областном центре. Созванивались раз в месяц, поздравляли друг друга с праздниками. Он звал в гости, я обещал приехать, но всё руки не доходили — то работа, то дела семейные, то ещё что-то.

И вот теперь я сидел в машине под дождём и слушал гудки, молясь, чтобы он снял трубку.

Он снял.

Я рассказал всё. Без утайки, как на духу. Про ночной звонок, про отдел полиции, про порванное платье Алины, про лейтенанта с его «встань на колени», про хохот за спиной. Говорил и чувствовал, как голос срывается, как внутри закипает бессильная ярость, смешанная с отчаянием.

Артур слушал молча. Ни разу не перебил.

Когда я закончил, он помолчал ещё секунд пять. Потом сказал только одну фразу:

— Никуда не уезжай. Жди меня там.

И положил трубку.

Я откинулся на спинку сиденья. Дождь продолжал барабанить по крыше. Часы на приборной панели показывали 00:17. Алина всё ещё там, на втором этаже, с этими уродами. Каждая минута тянулась как час.

Я не знал, что делать дальше. Знал только, что Артур сказал ждать. И я ждал.

Четыре часа

Он приехал в четыре утра. Я задремал, сам не заметил как — сказалось нервное напряжение. Проснулся от стука в окно.

За стеклом стоял Артур. Почти не изменился за эти годы — тот же короткий ёжик седых уже волос, тот же тяжёлый взгляд из-под густых бровей, та же манера стоять, чуть наклонив голову вправо. Чёрная кожаная куртка, джинсы, ботинки на толстой подошве.

Я открыл дверь, вышел под дождь. Артур молча пожал мне руку — крепко, жёстко, как всегда.

— Показывай.

Мы поднялись в отдел. На вахте сидел тот же дежурный. Увидев меня, он открыл было рот, но потом заметил Артура и осёкся. Не знаю почему — может, выражение лица моего друга ему не понравилось. Артур посмотрел на него всего секунду и сказал негромко:

— Мы на второй этаж.

Дежурный кивнул и даже не попросил документы.

В коридоре второго этажа было тихо. Дверь 206-го кабинета по-прежнему закрыта, полоска света из-под неё не исчезла. Мы подошли. Я взялся за ручку, но Артур остановил меня жестом.

— Стой здесь.

Он открыл дверь и вошёл один.

Я остался в коридоре. Прислонился к стене. Сердце колотилось где-то в горле. Я слышал голоса — сначала громкий, возмущённый («Ты кто такой? Сюда нельзя!»), потом тихий, спокойный голос Артура. Слов было не разобрать, только интонации.

Потом наступила тишина.

На несколько минут.

Дверь открылась.

Артур вышел. За ним, держась за его руку, вышла Алина. Она всё ещё дрожала, но уже не выглядела такой потерянной. Увидела меня, кинулась, уткнулась лицом в плечо, заревела.

— Всё, маленькая, всё, — я гладил её по спутанным волосам. — Мы едем домой.

— Пап, они… они сказали…

— Потом. Дома расскажешь. Пошли.

Артур стоял рядом и смотрел на нас. Лицо его было каменным — ни одной эмоции. Только желваки на скулах играли. Он всегда так делал, когда злился по-настоящему.

— Отвези её домой, — сказал он мне. — Я останусь.

— Артур…

— Езжай.

Я знал этот тон. Спорить было бессмысленно. Я кивнул, подхватил Алинку под руку и повёл вниз по лестнице.

Когда мы вышли на улицу, дождь наконец начал стихать. Небо на востоке чуть посветлело — ночь заканчивалась.

Я усадил дочь в машину. Она тут же свернулась калачиком на заднем сиденье, накрылась моей курткой и, кажется, мгновенно провалилась в сон — организм взял своё, отключил перегруженную нервную систему.

Я завёл двигатель и выехал с парковки. Посмотрел в зеркало заднего вида на здание отдела. В окне на втором этаже всё ещё горел свет.

Дом

Алина спала почти сутки. Я звонил нашему семейному врачу, Илье Петровичу, он приехал, осмотрел её, сказал — сильное нервное истощение, стресс, но физически повреждений нет. Спросил, что случилось. Я ответил уклончиво — мол, неприятная ситуация с полицией, недоразумение. Он не стал расспрашивать, опытный врач, понимает, когда лучше не лезть.

Алина проснулась вечером следующего дня. Мы сидели на кухне, она пила чай, кутаясь в старый клетчатый плед, и рассказывала. Сбивчиво, путано, постоянно замолкая и глядя в одну точку.

В тот вечер они с подружками действительно были в кафе. Посидели, поболтали, часов в десять вечера разошлись. Алина не хотела вызывать такси — дорого, решила дойти до автобусной остановки. Шла через парк, срезала путь.

Там её и тормознули. Двое в форме, один в штатском. Сказали — проверка документов. Потом заявили, что у неё подозрительный вид, «типичное поведение наркоманки». Не слушая возражений, затолкали в машину и привезли в отдел.

В кабинете начали допрашивать. Вернее, не допрашивать — издеваться. Заставляли признаться, что она употребляет. Требовали назвать, у кого купила. Она плакала, говорила, что ничего не принимала, что они ошиблись. Тогда лейтенант, тот самый, с прозрачными глазами, начал угрожать.

— Сначала просто угрожали, — Алинка говорила почти шёпотом, глядя в чашку. — А потом… один из них, рыжий, сказал, что протокол оформить никогда не поздно. Но если я буду хорошей девочкой, они меня отпустят. Я не понимала сначала, что значит «хорошей». А потом до меня дошло.

Она замолчала. Чай остыл, она его даже не попробовала.

— Они меня не трогали. В этом смысле. Но они заставили меня… раздеться. Сказали, что это досмотр. Смеялись. Комментировали. А потом тот, лейтенант, сказал, что если я не хочу, чтобы меня посадили, я должна буду приехать к нему домой. Завтра. И сама всё сделаю.

У меня потемнело в глазах.

— Они специально так делают, пап. Я поняла. Они не собирались меня оформлять. Им просто нравится… нравится унижать. У них схема. Они выбирают молодых девчонок, запугивают, а потом… ну, ты понял.

Я молчал. Просто не мог говорить. Сидел и смотрел на свою дочь, на её заплаканное лицо, на плед, в который она куталась, и понимал — внутри меня что-то перегорело. Как предохранитель.

Я не хотел мести в тот момент. Не хотел крови. Я хотел только одного — чтобы эти четверо никогда больше не сделали ни с кем того, что попытались сделать с моей дочерью.

Три дня тишины

Артур объявился через три дня. Позвонил на мобильный, коротко сказал: «Встретимся. У тебя в сервисе».

Я приехал. Сервис мой уже год как не работал — я переключился на другие дела, занимался грузоперевозками, небольшой парк из пяти фур. Но здание осталось за мной, я его просто закрыл на замок и иногда приезжал туда, когда нужно было побыть одному.

Артур уже ждал. Сидел на старом диване в подсобке, пил растворимый кофе из пластикового стаканчика. Рядом с ним стоял ещё один человек — невысокий, плотный, с короткой стрижкой и руками-лопатами. Артур представил его как Гришу.

— Садись, — кивнул он мне на стул.

Я сел.

— Я навёл справки об этих четверых, — Артур говорил спокойно, как о чём-то обыденном. — Лейтенанта зовут Капустин Андрей Викторович. Тридцать четыре года. В органах десять лет. Имеет покровителя в областном управлении — какой-то подполковник, его бывший тесть. Полтора года назад Капустин развёлся, но связи остались. В отделе на Первомайской работает три года, до этого был в другом районе, перевёлся после жалобы на превышение полномочий. Тогда замяли.

Он отпил кофе.

— Трое остальных — его команда. Младший сержант Борзов, прапорщик Ефимов и рядовой Кукушкин. Тот самый рыжий. Все трое из неблагополучных семей, в полиции откосили от армии. Схема действительно поставлена — выбирают молодых девушек, запугивают наркотиками, заставляют на себя компромат создавать. Трёх уже обработали, одна пыталась жаловаться — не вышло.

— Откуда ты…

— Неважно, — Артур поставил стаканчик на верстак. — Важно другое. Эта мразь уверена в своей безнаказанности. Считает, что погоны — индульгенция. Их нужно наказать, Серёжа. По-настоящему.

— Посадить? Есть же прокуратура, Следственный комитет…

Артур покачал головой:

— Нет. Не получится. Их крышуют сверху. Пока дело дойдёт до суда, они десять раз всё подчистят. А твою дочь вымажут в дерьме так, что она сама откажется от показаний. Ты этого хочешь?

Я молчал.

— Я не предлагаю убивать, — Артур подался вперёд. — Я предлагаю преподать им урок, который они запомнят навсегда.

— Что ты задумал?

Артур посмотрел на Гришу. Тот молча кивнул.

— Через неделю в городе открывается новый торговый центр. Мэр будет, пресса, шишки из областной администрации. Я хочу, чтобы именно в этот момент все четверо испытали то же самое, что испытала твоя дочь. Унижение. Страх. Бессилие. Только публично.

— Как?

— Доверься мне.

Я посмотрел на Артура. На его спокойное, жёсткое лицо. На Гришу, который молча стоял у двери. На старый календарь с голой девицей, который висел на стене ещё с тех времён, когда сервис работал.

Внутри меня боролись два чувства. Одно кричало — это неправильно, так нельзя, мы должны действовать законно. Второе молчало, но было гораздо сильнее. Оно показывало мне картинку — Алинка на полу в кабинете, её порванное платье, её пустые глаза.

— Что тебе нужно от меня?

— Чтобы ты был готов. И чтобы твоя дочь никуда не выходила из дома ближайшие две недели.

— Это опасно?

— Нет. Просто меры предосторожности.

Артур встал.

— Всё будет чисто, Серёжа. Никто не пострадает. Ну, почти никто. Но эти четверо навсегда забудут дорогу в отдел полиции.

Он пожал мне руку и вышел. Гриша — за ним.

Я остался сидеть в подсобке, глядя на пустой стаканчик из-под кофе.

Неделя

Неделя тянулась странно. Алина почти не выходила из своей комнаты — спала, что-то читала в телефоне, иногда спускалась на кухню поесть. С подружками не созванивалась, на улицу не просилась. Я не давил, понимал — ей нужно время.

Сам я пытался жить как обычно. Ездил на работу, решал вопросы с перевозками, разговаривал с водителями. Но мысли всё время возвращались к тому, что сказал Артур. Что он задумал? Какой «урок»?

Я не звонил ему. Он сам сказал — доверься. И я доверял, хотя червячок сомнения точил постоянно.

На пятый день я случайно увидел в городе одного из них. Младшего сержанта Борзова — того самого, который смеялся громче всех. Он выходил из супермаркета с пакетом продуктов, в гражданской одежде, и выглядел абсолютно обычным парнем. Джинсы, футболка, кепка. Мог бы быть моим соседом.

Я стоял на другой стороне улицы, ждал зелёный свет. Он меня не заметил. Пошёл к своей машине, старой «девятке», припаркованной у обочины, загрузил пакеты в багажник и уехал.

А я стоял и смотрел вслед.

Потом загорелся зелёный, и я пошёл дальше.

Торговый центр «Европа»

Новый торговый центр открывался в субботу. Это было главное событие месяца в нашем городе — четырёхэтажный комплекс с кинотеатром, фуд-кортом и кучей магазинов. Мэр лично обещал присутствовать на церемонии открытия, местные СМИ трубили об этом неделю.

Я приехал туда примерно в одиннадцать утра. Народу — тьма. Парковка забита, люди толпятся у входа, охранники в красных жилетах пытаются регулировать поток. На небольшой сцене перед центральным входом уже стояли микрофоны, суетились журналисты.

Артур позвонил мне в пятницу вечером:

— Завтра в одиннадцать будь у «Европы». Только не светись. Встань где-нибудь сбоку, откуда видно вход. И смотри.

— Что смотреть?

— Увидишь.

И вот я стоял в толпе, метрах в двадцати от центрального входа, стараясь не привлекать внимания. Вокруг люди с детьми, с воздушными шариками, с телефонами наготове — все ждали мэра, ждали открытия.

Мэр приехал в 11:30. Чёрный «Лексус», сопровождение, помощники. Он поднялся на сцену, начал говорить речь — что-то про развитие города, про инвестиции, про новые рабочие места. Его почти не слушали, все ждали, когда начнут раздавать бесплатные пригласительные в кино.

В 11:47 на площадь перед торговым центром въехал грузовик.

Не просто грузовик — мусоровоз. Большой, оранжевый, с надписью «Горкоммунхоз» на боку. Он остановился прямо перед сценой, перегородив проход. Из кабины вышли двое рабочих в оранжевых жилетах — Гриша и ещё какой-то парень, которого я не знал.

Толпа зашумела. Мэр прервал свою речь и удивлённо уставился на грузовик. Охранники засуетились.

А потом рабочие открыли задний борт.

И из кузова вывалились четыре человека.

Абсолютно голые.

Связанные попарно.

С табличками на груди.

Таблички были большие, белые, с жирным чёрным текстом, так что даже с моего места можно было прочитать. На каждой — фамилия, звание и фраза.

«КАПУСТИН. ЛЕЙТЕНАНТ. Я НАСИЛЬНИК В ПОГОНАХ»

«БОРЗОВ. СЕРЖАНТ. Я САЖАЮ НЕВИНОВНЫХ»

«ЕФИМОВ. ПРАПОРЩИК. Я БЕРУ ВЗЯТКИ»

«КУКУШКИН. РЯДОВОЙ. Я ПОЗОР ПОЛИЦИИ»

Толпа ахнула. Разом, как по команде. Сотни людей замерли, глядя на четверых голых мужиков, которые пытались подняться, путались в собственных верёвках и мычали сквозь кляпы.

Мэр замер с открытым ртом. Журналисты защёлкали камерами. Кто-то закричал, кто-то засмеялся. Дети показывали пальцами.

Гриша спокойно подошёл к микрофону, который стоял на сцене для выступления мэра. Взял его, дёрнул — провод отсоединился. Достал из кармана сложенный вчетверо лист, развернул. Начал читать громко, чётко, так, что слышали все:

— Граждане города! Перед вами сотрудники отдела полиции на Первомайской улице. Эти люди на протяжении длительного времени занимались вымогательством, фабрикацией уголовных дел и сексуальным насилием в отношении задержанных женщин. Доказательства их преступлений сегодня же будут переданы в прокуратуру, Следственный комитет и местные СМИ. Если вы или ваши близкие пострадали от действий этих лиц — вы можете обратиться по телефону горячей линии, который будет опубликован завтра во всех городских газетах.

Он сложил лист, сунул его обратно в карман, спустился со сцены и вместе с напарником направился к кабине мусоровоза.

Четверо на земле наконец смогли подняться. Лейтенант Капустин — я узнал его, несмотря на всё — пытался закрыться руками, озирался по сторонам с таким выражением лица, которое я никогда не забуду. Это была смесь ярости, унижения и полного непонимания происходящего.

К ним уже бежали полицейские, которые дежурили на мероприятии. Кто-то накинул на Капустина куртку. Кто-то пытался развязать Борзова.

Но камеры продолжали снимать. Сотни телефонов. Десятки профессиональных фотографов.

Мусоровоз уехал. Толпа гудела, как растревоженный улей. Мэр что-то кричал в микрофон про провокацию и хулиганство. Никто его не слушал.

А я стоял в стороне, смотрел на всё это, и внутри меня боролись противоречивые чувства. С одной стороны — удовлетворение. Да, чёрт возьми, удовлетворение. Они получили то, что заслужили. Публичное унижение, позор на весь город. С другой — что-то похожее