Часть 2
Я стояла у ворот с чемоданом в руке и смотрела, как гости выбираются из шатра. Кто-то вытирал пот бумажными салфетками, кто-то пытался найти тень под редкими пальмами. Женщины в летящих платьях щипали воротники, мужчины расстегивали верхние пуговицы рубашек. Воздух был тяжелым и влажным — таким, какой бывает во Флориде в разгар лета, когда даже дышать трудно, а от асфальта поднимается марево.
Я смотрела на всё это и почему-то думала о том, что в холодильнике дома остался тот самый французский йогурт, который я купила перед отъездом. Срок годности у него был до двадцатого, а сегодня уже двадцать третье. Глупая мысль, но она застряла в голове, пока я стояла там, под палящим солнцем, с серебряным чемоданом, в котором лежали две пары туфель на каблуках, ночной крем и подарок для Спенсера — запонки с гравировкой, которые я заказала еще месяц назад.
Я так и не отдала ему эти запонки.
Эвелин топталась у входа, обмахиваясь программкой с именами жениха и невесты. Ее бордовое платье, такое торжественное еще десять минут назад, теперь казалось неуместным. Темные пятна пота расплылись под мышками, и она старалась держать руки чуть в стороны, чтобы ткань не прилипала к телу. Она смотрела на меня с таким выражением, будто я лично отключила электричество во всем Майами, а не просто отменила корпоративные услуги.
— Ты пожалеешь об этом, — сказала она, и голос ее дрожал. — Спенсер тебя никогда не простит.
Я посмотрела на нее. Восемь лет я называла эту женщину мамой. Когда у моей собственной матери случился инсульт, именно Эвелин сидела со мной в приемной и держала за руку. Тогда она казалась такой заботливой, такой искренней. Я верила каждому ее слову. Я думала, что у меня наконец-то появилась семья.
— Где Пенелопа? — спросила я. Мой голос звучал ровно, даже слишком ровно, будто я спрашивала, который час.
Эвелин дернула плечом.
— Она в доме. Приводит себя в порядок. Ты не имеешь права вмешиваться в их день, Лора. Это день моего сына. Ты испортила ему день.
— Значит, я испортила ему день, — повторила я. — А когда Спенсер сказал мне утром, что скучает и ждет ужина, он не думал, что я могу испортить ему день?
Эвелин открыла рот, но не нашлась с ответом.
Я подняла чемодан и пошла к дому. По дорожке, мимо столиков с закусками, которые уже начали вянуть под солнцем. Мимо оркестра мариачи, который смотрел на меня с растерянностью — двое парней в сомбреро держали гитары и не понимали, что происходит. Мимо гостей, которые расступались передо мной, будто я была привидением.
Внутри дома было прохладно. Кондиционер еще работал — моя личная система, установленная в спальне и гостиной, не зависела от корпоративных сетей. Я оставила себе этот маленький бонус, когда подписывала контракты с Apex. Тогда я думала, что это просто удобство, чтобы не зависеть от городского электроснабжения. Теперь я понимала, что подсознательно готовилась к чему-то подобному.
В гостиной на диване сидела Пенелопа.
Она была молодая. Лет двадцать пять, не больше. Светлые волосы, собранные в пучок, несколько прядей выбились и прилипли к вискам от пота. Ее свадебное платье — кружевное, с открытыми плечами — было красивым, но явно недорогим. Я сразу заметила это по швам и по тому, как сидела ткань. Пенелопа смотрела в телефон и что-то быстро печатала. Рядом с ней лежала фата — она сняла ее, и теперь фата мятым облаком лежала на подлокотнике.
Она подняла голову, когда я вошла.
— Вы Лора? — спросила она. Голос у нее был тихий, почти детский.
— Да.
— Спенсер мне о вас рассказывал.
Я поставила чемодан у входа и прислонилась к стене. Ноги гудели. Я не спала больше суток — перелет с пересадкой, потом такси, потом этот шатер, эти люди, Эвелин с ее бордовым платьем.
— Что именно он рассказывал? — спросила я.
Пенелопа отвела взгляд. Она теребила кружево на рукаве, и я видела, что ее пальцы дрожат.
— Что вы много работаете. Что вас почти никогда нет дома. Что он чувствует себя одиноким.
Я кивнула. Это было правдой. Последние два года я проводила в разъездах по шесть-семь месяцев в году. Сан-Антонио, Хьюстон, Даллас. Иногда Нью-Йорк. Я курировала слияния, вела переговоры, подписывала контракты. В прошлом году я принесла компании двадцать семь миллионов чистой прибыли. Спенсер знал об этом, потому что именно его компания была одним из субподрядчиков. Он получал заказы от Apex, не зная, что за подписью внизу каждой бумаги стою я.
— Тебе сколько лет, Пенелопа?
— Двадцать шесть.
— И ты беременна?
Она побледнела. Схватилась за живот инстинктивно, будто защищая ребенка от меня.
— Я не хочу причинять вам боль, — сказала она. — Я не знала, что у Спенсера есть жена. Он сказал, что вы в разводе, что вы давно не живете вместе.
— Мы живем вместе. Я уехала в командировку на неделю.
Пенелопа моргнула. Ее глаза стали влажными.
— Он сказал, что дом принадлежит ему. Что он купил его на свои деньги.
Я не смогла сдержать усмешки. Она сидела на моем диване, в моей гостиной, с моим мужем, беременная от него, и говорила мне, что мой муж сказал ей, что дом принадлежит ему. Это было до смешного. До глупого, истеричного смеха, который поднимался где-то внутри и требовал выхода.
— Дом принадлежит мне, — сказала я. — Юридически. У меня есть документы. Ипотека погашена пять лет назад. Спенсер не вложил ни цента.
Пенелопа уставилась на меня. На ее лице было написано непонимание. Она явно не ожидала услышать это. Она думала, что я пришла устраивать сцену ревности, кричать, плакать, рвать на себе волосы. А я стояла и говорила о юридических документах, и это было, наверное, еще страшнее, чем если бы я начала кричать.
— Я не знала, — прошептала она.
— Конечно, не знала. Никто не знает. Спенсер любит создавать видимость.
Я помолчала. Потом спросила:
— Он сказал тебе, почему я не могу иметь детей?
Пенелопа молчала. Она смотрела на меня широко открытыми глазами, и я видела, что она действительно ничего не знает.
— Я не буду тебе рассказывать, — сказала я. — Это не твоя история. Это моя. Но если хочешь знать правду, спроси у него. Посмотри, что он ответит.
Я развернулась и пошла к лестнице. На втором этаже была наша спальня. Моя спальня. Я хотела собрать вещи — настоящие вещи, не то, что лежало в чемодане, а то, что было действительно важным. Свадебный альбом. Мамино кольцо, которое я прятала в шкатулке. Паспорт. Ноутбук.
На лестнице меня догнал Спенсер.
— Лора, стой. Пожалуйста. Давай поговорим.
Я остановилась и повернулась к нему. Он стоял на две ступеньки ниже, запыхавшийся, с красным лицом. Его костюм цвета слоновой кости промок от пота, красная роза на лацкане сломалась и висела на одной нитке.
— О чем нам говорить, Спенсер?
— О нас. О том, что происходит.
— То есть ты хочешь обсудить, как женился на другой, пока я была в командировке? Пока я думала, что мы ужинаем? Пока я везла тебе запонки?
Он опустил глаза. На мгновение я увидела в нем того самого Спенсера, которого полюбила. Того, который держал мою руку в больнице и говорил, что мы переживем всё. Того, который клялся, что я — его семья, единственная и настоящая.
— Прости меня, — сказал он. — Я не хотел, чтобы так вышло.
— Как должно было выйти? Ты планировал эту свадьбу. Ты пригласил гостей. Ты сказал им, что мы в разводе. Ты сделал это осознанно.
— Пенелопа ждет ребенка. Я не мог оставить ее одну.
— Ты мог сказать мне. Мог позвонить. Написать. Мог не присылать это дурацкое сообщение утром.
Спенсер провел рукой по лицу. Он выглядел уставшим. Постаревшим. Под глазами залегли темные круги.
— Я боялся, — сказал он тихо. — Боялся твоей реакции. Ты всегда всё контролируешь, Лора. Всегда всё решаешь. А я… я устал быть тем, кого ты спасаешь. Я хочу быть тем, кто спасает сам.
Я смотрела на него и не узнавала этого человека. Где-то в глубине души я понимала, что он говорит правду. Что он действительно чувствовал себя слабым рядом со мной. Что моя сила, моя независимость, моя способность держать всё под контролем — они душили его. Он хотел быть нужным, хотел быть главным, хотел хотя бы иногда принимать решения.
Но это не оправдывало предательства.
— Ты должен был сказать мне, — повторила я. — Просто сказать.
Он молчал.
Я поднялась на второй этаж. Прошла в спальню. Всё было на своих местах — мои духи на туалетном столике, мои книги на тумбочке, мое белье в шкафу. Но на кровати, на моей стороне, лежала кружевная фата. Пенелопа, видимо, оставила ее здесь, чтобы не мешалась, пока она сидела внизу.
Я взяла фату. Она была легкой и тонкой. Почти невесомой. Я смотрела на нее и думала о том, что эта девушка совсем молодая, что она верит Спенсеру, что она носит его ребенка. Она не враг. Она жертва, такая же, как и я. Просто она узнает об этом позже.
Я сложила фату и положила на комод. Потом открыла шкаф и начала собирать вещи.
Через пятнадцать минут я спустилась вниз с двумя сумками. В одной были документы и ноутбук, в другой — одежда на пару дней. Остальное можно будет забрать потом. Или не забирать. Сейчас мне хотелось просто уйти.
В гостиной никого не было. Пенелопа ушла, наверное, обратно в шатер. Спенсер сидел на крыльце с телефоном в руке и смотрел на гостей, которые постепенно расходились. Кейтеринг уже начал упаковывать оборудование. Мариачи уехали. Шатер стоял пустой, и в нем было жарко и тихо.
Я вышла через заднюю дверь, чтобы не проходить мимо них. Шла по саду, мимо бассейна, мимо беседки, где мы со Спенсером часто пили кофе по утрам. Мимо кустов роз, которые я сажала сама. Мимо пальмы, под которой мы целовались в первую годовщину.
У калитки я остановилась. Обернулась.
Дом выглядел красивым. Большой белый особняк с колоннами, с видом на залив, с бассейном и садом. Он был моим. И Спенсер знал это. Он знал, что без меня у него не будет ничего. Его компания держалась на заказах Apex. Его кредитная история была подвязана к моим счетам. Его машина — аренда, оформленная на мою фирму.
Я могла уничтожить его. Могла выгнать на улицу. Могла оставить его с Пенелопой и ее отцом-миллионером, который, судя по всему, не собирался вкладывать деньги в строительство, потому что я проверила его репутацию еще месяц назад, когда Спенсер впервые упомянул его имя.
Но я не хотела уничтожать его.
Я просто хотела уйти.
Я нажала на кнопку вызова такси и села на скамейку у калитки. Солнце уже начало садиться, и небо стало оранжевым. Где-то за домами слышались голоса, смех, звон бокалов — кто-то всё еще праздновал, но уже не здесь.
Через десять минут подъехала машина. Водитель — пожилой мужчина с седыми усами — посмотрел на меня, потом на дом, потом снова на меня.
— Всё в порядке, мисс? — спросил он.
— Всё хорошо, — сказала я. — Просто уезжаю.
Я села в машину, назвала адрес отеля, и мы тронулись. Машина медленно ехала по улицам Корал-Гейблс — мимо пальм, мимо особняков, мимо магазинов, которые я знала наизусть. Я смотрела в окно и не плакала.
Слезы пришли позже.
Часть 3
В отеле я сняла номер на сутки. Самый обычный, не люкс. Просто номер с кроватью, ванной и окном, выходящим на парковку. Я не хотела тратить деньги на шик. Не хотела ничего, кроме тишины.
Я села на кровать и выключила телефон.
Какое-то время я просто сидела и смотрела в стену. Потом встала, разобрала сумки. Повесила платья в шкаф. Положила ноутбук на стол. Нашла в сумке запонки — они лежали в бархатном мешочке, и я всё еще не знала, что с ними делать.
Я взяла их в руку. Тяжелые. Серебряные. С гравировкой «S&L» на внутренней стороне. Я заказала их в ювелирной мастерской в Сан-Антонио, когда была там на переговорах. Мастер показал мне эскиз, и я подумала, что Спенсеру понравится. Что он оценит. Что он поймет, как я стараюсь, как я хочу сделать ему приятно.
Глупая.
Я положила запонки обратно в мешочек и засунула в самый дальний угол сумки. Потом включила телефон.
За час мне пришло сорок три сообщения. Три от Спенсера, остальные от его родственников и друзей. Они писали, что я поступила жестоко. Что я опозорила семью. Что я должна была просто уйти и не устраивать скандал. Что Спенсер заслуживает счастья. Что я не умею любить. Что я сломала жизнь своей свекрови.
Никто не спросил, как я себя чувствую.
Я пролистала сообщения и удалила все, кроме двух. От Спенсера.
Первое: «Лора, где ты? Пожалуйста, вернись. Мы должны поговорить».
Второе: «Ты не имела права так поступать с Пенелопой. Она беременна. Ты могла навредить ей».
Я посмотрела на эти сообщения и улыбнулась. Он волновался о Пенелопе. О ней, а не обо мне. О том, что я могла навредить ей, а не о том, что он навредил мне.
Я набрала ответ: «Я в отеле. Завтра приеду за остальными вещами. Встретимся в десять утра».
Отправила и снова выключила телефон.
В номере стало тихо. Слышно было только гудение кондиционера и редкие звуки с улицы. Я лежала на кровати и смотрела в потолок.
Мысли возвращались к тому дню, когда я упала с лестницы в больнице. Я помню каждую деталь. Белый пол, который стремительно приближался. Холод. Боль в животе. Крик врача. Спенсер тогда был без сознания, он ничего не знал, пока я не вышла из реанимации и не сказала ему. Он плакал. Он держал мою руку и говорил, что я всегда буду для него единственной. Что дети — не главное. Что главное — это мы.
Я верила ему.
Я верила ему восемь лет.
А теперь он женился на другой, потому что та могла родить ему ребенка.
Я перевернулась на бок. Слезы наконец пришли. Они были горячими и солеными, они текли по щекам, попадали на подушку, и я не пыталась их остановить. Я лежала и плакала, и это был самый честный момент за весь этот день.
Утром я проснулась от стука в дверь.
Я не сразу поняла, где я. Потом вспомнила. Вспомнила всё — шатер, Эвелин, Спенсера, Пенелопу, запонки, сообщения. Вспомнила и натянула одеяло до подбородка, будто это могло защитить меня от реальности.
Стук повторился.
— Мисс, вам посылка, — сказал голос из коридора.
Я встала, накинула халат и открыла дверь. Коридорный держал небольшой конверт. Я взяла его, поблагодарила и закрылась.
Внутри лежала записка и ключи.
«Лора, я хочу поговорить. Пожалуйста. Встретимся в кофейне на углу 8-й и Бейкер. Я буду ждать в 11. Спенсер».
Я посмотрела на часы. Было половина десятого. Я успела принять душ, выпить кофе и собраться, чтобы успеть к десяти в дом. Теперь у меня был еще час.
Я села на кровать с чашкой кофе и задумалась. Хочу ли я видеть его? Хочу ли слышать его оправдания? Хочу ли знать, почему он сделал это?
Нет.
Но я всё равно пошла.
Потому что мне нужно было закрыть эту историю. Не для него. Для себя.
Кофейня была маленькой и уютной. Деревянные столы, кожаные кресла, запах свежей выпечки. Спенсер сидел у окна, сжимая в руках чашку эспрессо. Он выглядел еще хуже, чем вчера. Невозможно, но он выглядел хуже. Глаза опухшие, щетина, рубашка мятая, будто он не снимал ее со вчерашнего дня.
Я села напротив. Мы молчали.
— Ты пришла, — сказал он наконец.
— Ты попросил.
Он кивнул. Помолчал. Потом заговорил, и его голос дрожал:
— Я не знаю, что сказать. Я не могу оправдать себя. Я люблю тебя, Лора. Я всегда любил. Но я хочу ребенка. Я хочу быть отцом. И Пенелопа…
— Пенелопа — это просто возможность, — перебила я. — Она молода. Она здорова. Она может родить. А я не могу. Так, да?
Спенсер опустил голову.
— Это не так.
— Да, так. Ты использовал меня. Ты пользовался моими деньгами. Моими связями. Моим домом. А когда появился кто-то, кто мог дать тебе то, чего не могу дать я, ты просто выбросил меня.
— Я не выбрасывал тебя.
— А что ты делал? Ты женился на другой, пока я была в командировке. Ты не сказал мне. Ты соврал. Ты сделал вид, что ничего не происходит. А когда я приехала, твоя мать захлопнула передо мной ворота. И ты стоял рядом и ничего не сказал. Ты не защитил меня.
Спенсер поднял голову. В его глазах стояли слезы.
— Я боялся.
— Ты всегда боялся. Ты боялся быть слабым. Ты боялся, что я сильнее. Ты боялся, что я оставлю тебя. И в итоге ты оставил меня первым.
Я встала.
— Забери свои вещи из дома сегодня. До вечера. Если что-то останется, я выброшу это. Документы на дом я отправлю тебе завтра. Ты можешь остаться там до конца месяца. А потом съедешь.
— Лора, не надо…
— Спенсер, я ухожу.
Я пошла к выходу. На пороге я обернулась и сказала то, что хотела сказать с самого начала:
— Я любила тебя. По-настоящему. Но я не хочу быть с человеком, который видит во мне только ресурс.
Я вышла из кофейни и не оглядывалась.
Часть 4
Дом я нашла через три дня.
Маленькая квартира в центре Майами, с видом на залив, с балконом, на котором помещался только один стул и маленький столик. Я сняла ее не глядя, просто нашла объявление и позвонила агенту. Сначала думала, что поживу здесь какое-то время, пока всё не уляжется. Но в итоге осталась.
Нужно было начинать жизнь заново.
Я собрала вещи из особняка — не много, только самое необходимое. Книги, фотографии, мамино кольцо. Всё остальное я оставила там. Пусть Спенсер думает, что ему всё досталось даром. Пусть. Я знала правду.
Я продолжала работать. Apex Holdings ждала моего возвращения, и через неделю после всей этой истории я уже сидела за столом в офисе и вела переговоры с партнерами. Я делала это по привычке, на автомате. Но постепенно работа начала захватывать меня, помогая забыться.
Через месяц я узнала, что Спенсер уволился из своей компании. Я не знала, почему. Может, из-за того, что он понял, кто был его реальным работодателем. Может, из-за скандала. Может, потому что Пенелопа узнала правду.
Я не спрашивала.
Но однажды вечером, сидя на балконе с чашкой чая, я увидела, как к дому подъехала машина. Из нее вышел Спенсер. Он стоял у подъезда и смотрел вверх, на мой балкон. Я видела его, а он меня — наверное. Но я не спустилась вниз.
Мы смотрели друг на друга через стекло, через несколько этажей, через весь этот ад, который он устроил.
Он постоял пять минут, потом сел в машину и уехал.
Больше я его не видела.
Иногда я думаю о том дне у ворот. О том, как я стояла с чемоданом и смотрела на шатер. О том, как Эвелин захлопнула передо мной ворота. О том, как я позвонила адвокату.
Я не жалею о том, что сделала.
Я жалею о том, что так долго не видела правды.
Но сейчас я живу в маленькой квартире у залива. У меня есть работа, есть планы, есть надежда. И я знаю, что справлюсь. Я всегда справлялась. И это, наверное, самое важное, что я вынесла из всей этой истории.
Я справлюсь.
Спасибо, что дочитали до конца. Напишите в комментариях, была ли у вас в жизни ситуация, когда вы чувствовали, что вас предали. Мне важно знать, что я не одна такая ❤️
