Дым еще стелился над сугробами, когда первый наряд милиции въехал в Вишеру. Дорогу перемело так, что «уазик» буквально прополз на брюхе последние двести метров, разбрасывая гусеницами снега рыхлую кашу. Старший лейтенант Ковальчук, мужчина лет сорока пяти с тяжелым, обветренным лицом, выпрыгнул из машины, даже не заглушив двигатель. Он ожидал увидеть пепелище. Ожидал увидеть трупы.
Он не ожидал увидеть ЭТО.
Поляна перед домом лесника напоминала то ли поле боя, то ли скотобойню. Снег был не белым. Он был бурым, розоватым, а ближе к крыльцу — откровенно красным, смешанным с грязью и копотью. В воздухе стоял тяжелый запах — паленой шерсти, сырого мяса и чего-то кислого, от чего у молодого сержанта Стеценко, вышедшего следом, немедленно скрутило желудок. Он отвернулся и его вырвало прямо на валенок Ковальчука.
— Соберись, — коротко бросил Ковальчук, но сам сглотнул ком в горле.
Три тела лежали на разном расстоянии от крыльца. Вернее, то, что от них осталось.
Первое — у самых ворот, наполовину засыпанное снегом. Мужчина лежал на спине, раскинув руки. Его лицо… лица не было. Вместо него — сплошное темно-бордовое месиво, из которого торчали осколки зубов. Горло было разорвано так, словно по нему прошлись пилой с кривыми зубьями. Пуховик на груди превратился в лохмотья, через которые проглядывали ребра — белые, влажно поблескивающие на морозе.
Стеценко, вытирая рот рукавом, прохрипел:
— Такое впечатление, что его… ели.
Ковальчук ничего не ответил. Он медленно двинулся дальше, обходя залитую кровью площадку перед домом. Второй бандит сидел, привалившись спиной к березе. Сидел, хотя сидеть ему было не на чем — одна нога была вырвана из тазобедренного сустава и валялась метрах в трех, обглоданная, с торчащей наружу белой костью. Глаза бандита были открыты и застыли в выражении такого нечеловеческого ужаса, что Ковальчук отвел взгляд. Руки мертвеца были скрещены на животе, словно он до последнего пытался удержать вываливающиеся внутренности.
Третий… третий был жив.
Он висел на нижней ветке старой ели, зацепившись капюшоном за сук. Ноги болтались в двадцати сантиметрах от земли. Он тихо, на одной ноте, подвывал, раскачиваясь из стороны в сторону. Снег под ним был черным от крови, непрерывно капающей с разорванных кистей. Пальцы на руках отсутствовали — все, кроме больших. Обугленные культи слабо дергались в такт его стонам.
— Живой! — крикнул Стеценко и рванулся было вперед, но Ковальчук жестко перехватил его за плечо.
— Стой. Смотри под ноги.
Вокруг повешенного, аккуратным полукругом, снег был испещрен следами. Это были не человеческие следы. Широкие, с глубокими вмятинами от когтей. Они подходили к дереву, утаптывали площадку и уходили в лес. Много следов. Десятки.
Сержант поднял глаза на старшего лейтенанта. Губы у парня дрожали.
— Сколько же их было?
— Судя по следам… — Ковальчук запнулся. — Много. Очень много.
Дверь дома в этот момент скрипнула и приоткрылась.
Она
Из дверного проема, кутаясь в обгоревший по краям тулуп, вышла Варя. Ей было тринадцать. Худенькая, угловатая, с двумя жидкими косичками, выбившимися из-под серого платка. Лицо перепачкано сажей, под левым глазом — свежая царапина. Она щурилась от дыма и держалась за косяк.
Но не это заставило Ковальчука замереть на месте.
Рядом с девочкой, прижавшись боком к ее ноге, стояла волчица. Крупная, выше пояса взрослому мужчине, серебристо-серая, с темной полосой вдоль хребта. Шерсть на загривке все еще стояла дыбом, но морда была опущена, а уши прижаты к голове. Заря тяжело дышала, и на белом снегу перед крыльцом расплывалось алое пятно от крови, капающей с ее оскаленной пасти. Чья это была кровь — волчицы или тех, что лежали на поляне, — понять было невозможно.
Варя подняла глаза на Ковальчука. Глаза были сухие и какие-то стеклянные, будто смотрели сквозь него в другую реальность.
— Вы милиция? — голос тихий, сиплый.
— Да, мы милиция, — Ковальчук сглотнул. — Ты как, девочка? Дед где?
— Дед в хате. Его ударили по голове. Он лежит, — она говорила без интонаций, как заученный текст. — Я ему тряпку мокрую положила. Там пожар был. Я тушила.
Заря подняла морду и тихо, утробно зарычала, глядя на сержанта, который сделал шаг в сторону.
— Тихо, Заря, свои, — Варя опустила ладонь на холку волчицы. Та замолчала мгновенно, но продолжала следить за каждым движением пришедших желтыми, немигающими глазами.
Ковальчук медленно подошел ближе, стараясь не делать резких движений. Он многое повидал за свою службу. Разборки в девяностые, пьяные поножовщины, убийства на бытовой почве. Но то, что он видел сейчас, не укладывалось ни в один протокол. Это было похоже на кадры из фильма ужасов, только пахло здесь по-настоящему — гарью, кровью и мокрой собачьей шерстью.
— Варя, да? — он присел на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. — Расскажи мне, что произошло. По порядку.
Девочка перевела взгляд с него на поляну, на трупы, на висящего бандита. Ее лицо не дрогнуло.
— Они пришли вечером. Сказали, что дед должен продать землю. Дед сказал — нет. Они ударили его, связали. Потом облили дом бензином и подожгли.
— А ты где была?
— В сарае. Я за кролями пошла. Они меня не видели, — она сглотнула. — А когда я вышла, дом уже горел. Я побежала к Заре, развязала ее. Она у меня на цепи сидит, когда чужие рядом. Дед велит привязывать, потому что она чужих… не любит.
Волчица, услышав свое имя, повела ухом и ткнулась носом в ладонь девочки, оставляя на ней кровавый след.
— И что дальше? — тихо спросил Ковальчук.
Варя посмотрела на лес, темнеющий за пеленой падающего снега.
— Дальше она завыла. И они пришли.
Те, кто пришли из чащи
Час спустя на поляне было уже не протолкнуться. Приехала вторая машина милиции, прикатил фельдшер на раздолбанном «москвиче», подтянулись мужики из деревни с топорами и вилами. Бабы стояли поодаль, кутаясь в платки, и охали.
Фельдшер, пожилой дядька по фамилии Грищук, осматривал деда. Старый лесник лежал на кровати, бледный, с рваной раной на затылке. Дышал хрипло, но ровно.
— Сотрясение, скорее всего. И крови много потерял, — бурчал Грищук, накладывая повязку. — Увозить его надо в район, в больницу. Тут я ничего не сделаю.
Висящего бандита уже сняли с дерева и теперь грузили в «уазик». Он был без сознания, но живой. Ковальчук настоял, чтобы его отправили в больницу под охраной, потому что вопросы к нему имелись серьезные. Остальных двух — собирали по частям в черные мешки.
Участковый, молодой парень по имени Сашко, которого прислали из соседнего села, стоял над телом первого бандита с блокнотом в руках и тупо смотрел на чистый лист. Он понятия не имел, что писать в протоколе.
— Как это вообще описывать? — наконец выдавил он. — Раны, несовместимые с жизнью, нанесенные… кем? Животными? Какими животными? Количество?
Ковальчук покачал головой.
— Пиши как есть. Нападение стаи волков.
— Так они же… они же просто так не нападают! — возразил участковый.
— Эти напали, — отрезал Ковальчук.
В этот момент из леса донесся протяжный вой. Один, второй, третий. Вой накатывал волнами, перекатывался между заснеженных елей, отражался от склонов и уходил в долину. Все, кто был на поляне, замерли. Мужики переглянулись и инстинктивно подались ближе друг к другу, сжимая топоры.
Варя, сидевшая на крыльце рядом с Зарей, подняла голову. Волчица встала, навострила уши и вдруг ответила — низким, гортанным, вибрирующим воем, от которого у людей мурашки побежали по коже.
— Господи, Иисусе, — прошептала одна из баб и перекрестилась. — Они еще там… Они там все, в лесу…
— Сколько же их? — спросил Ковальчук у Вари.
Девочка пожала плечами.
— Я не считала. Много.
Она говорила правду, но не всю. Ковальчук это чувствовал.
Ночь первая
Дом протопили на скорую руку. Пожар сильно повредил сени и часть крыши, но основную избу удалось отстоять — Варя вместе с дедом (пока тот мог держаться на ногах) заливали пламя водой из колодца, а потом, когда дед упал, она продолжала одна, пока не выдохлась. Стены внутри были черные от копоти, кое-где еще тлели балки, но печь уцелела, и это было главное.
Деда увезли в район. Варя осталась.
— Поехали с нами, девочка, — предлагал Ковальчук. — В больницу, к деду. Переночуешь там, а завтра разберемся.
Но Варя только мотнула головой.
— Мне нельзя. За домом смотреть надо. И за кролями. И Зарю одну я не оставлю.
Ковальчук хотел возразить, но поймал взгляд волчицы, которая сидела у ног девчонки и, казалось, понимала каждое слово. Взгляд был тяжелый, предупреждающий. Ковальчук вдруг осознал, что если бы он попытался насильно увести ребенка, эта тварь не посмотрела бы на погоны.
— Ладно, — сдался он. — Сашко останется здесь. На всякий случай.
Участковый побледнел, но возражать не посмел.
В первую ночь Сашко не сомкнул глаз.
Он сидел на табурете в углу комнаты, сжимая в руках табельный ПМ, и вздрагивал от каждого шороха. Варя спала на печи, завернувшись в старый овчинный тулуп. Заря лежала у подножия печи, положив морду на вытянутые лапы. Глаза волчицы были закрыты, но уши непрерывно двигались, ловя звуки снаружи.
А звуков было много.
Всю ночь в лесу что-то происходило. Слышался треск веток, низкое ворчание, иногда — короткий, резкий взлай. Стая не уходила. Она окружила дом, заняла поляну, патрулировала опушку. Время от времени за окном мелькали тени — крупные, стремительные. Сашко показалось, что один раз он увидел, как прямо напротив окна, метрах в десяти, стоит матерый волчара размером с теленка и смотрит на дом желтыми светящимися глазами.
Он зажмурился, досчитал до десяти, открыл глаза. Волка уже не было.
— Показалось, — прошептал Сашко.
Но он знал, что не показалось.
Под утро, когда небо на востоке только начало сереть, Заря вдруг подняла голову и тихо заскулила. Дверь, которую подперли ломом, дрогнула. Кто-то снаружи надавил на нее — не сильно, пробуя.
Варя мгновенно проснулась. Села на печи, свесив босые ноги.
— Не бойтесь, дядь Саш, — сказала она тихо. — Это свои.
— Какие свои?! — зашипел участковый, вскидывая пистолет. — Там волки!
— Волки и есть, — Варя спрыгнула с печи, подошла к двери и, прежде чем Сашко успел ее остановить, отодвинула лом.
— Ты что делаешь?!
Дверь приоткрылась. В щель просунулась огромная серая морда с белым пятном на лбу. Волк посмотрел на Сашко, на пистолет в его дрожащей руке, и издал короткий, почти дружелюбный чих. Потом скосил глаза на Варю и вывалил язык, часто дыша.
— Это Вожак, — сказала Варя, почесывая зверя за ухом. — Он говорит, что бандитов больше нет. Они все ушли из леса.
Сашко опустил пистолет. Руки у него тряслись так, что он едва не выронил оружие.
— Ты… ты понимаешь, что они говорят?
Варя посмотрела на него как на глупого.
— Конечно. Я с ними с восьми лет живу.
Деревня. Утро
Наутро Вишера гудела, как растревоженный улей.
Слухи расползались быстрее, чем дым от вчерашнего пожара. У сельского магазина, где обычно бабы собирались обсудить последние новости, очередь выстроилась не за хлебом — за подробностями. Продавщица тетя Тома, дородная женщина с ярко-малиновой помадой, разливала самогон желающим прямо из-под прилавка и пересказывала увиденное с такими деталями, каких не было и в помине.
— Говорю вам, Любка, их там было штук тридцать, не меньше! — она всплескивала руками, отчего ее бюст колыхался. — Матерые такие, с телят размером! Они этих бандитов по кускам разнесли! Петрович-фельдшер сказал, что одного вообще опознать не смогли — одни ошметки!
— Да ну, брехня, — сомневалась Любка, худая, с острым носом. — Волки, они на людей не нападают. Они овец режут, это да. Но чтоб вот так…
— Не нападают? — тетя Тома уперла руки в боки. — А ты пойди, посмотри на поляну. Там снег до сих пор красный! Милиция полдня мешки собирала. А девчонка эта, внучка лесникова, она, говорят, с ними вообще разговаривает. Как с собаками!
Бабы заохали, закрестились. Кто-то вспомнил старую ведьму, что жила в верхнем хуторе двадцать лет назад и якобы тоже якшалась с нечистью.
— А я вам скажу, — вдруг подал голос дед Остап, сидевший на перевернутом ящике у входа. Ему было под восемьдесят, и он редко встревал в разговоры. — Это не нечисть. Это заступники.
Все повернулись к нему.
— Ты о чем, дед?
Остап закурил самокрутку, выпустил струю дыма в морозный воздух.
— Карпатские леса, они старые. Очень старые. Тут всегда водилась такая порода — крупнее обычных волков, умнее. Моя бабка рассказывала, что в старину такие волки с лесниками жили. Не как собаки — как ровня. Они дом стерегли, за скотиной приглядывали. Но для этого человек должен быть особенный. С душой, которая лес слышит.
— И что, эта девчонка — особенная? — фыркнула Любка.
— А ты ее расспроси, — дед Остап усмехнулся в усы. — Если она тебе ответить захочет.
Тетя Тома налила себе стопку самогона, выпила залпом и утерла губы.
— Вот что я вам скажу, бабоньки. Пока эти волки там, в лесу, Вишеру никто не тронет. Никакие бандиты сюда больше не сунутся.
Никто не стал спорить.
Глава из жизни. Дед
Лесник Егор Савельевич пришел в себя на третьи сутки.
Очнулся в районной больнице — в палате на четыре койки, пропахшей хлоркой и вареной капустой. Голова гудела, как пустой котел, в глазах плавали круги. Первое, что он увидел, — Варю. Она сидела на стуле у кровати, сложив руки на коленях, и смотрела на него.
— Деда, — тихо сказала она. — Ты живой.
— Живой, — прохрипел Егор. Губы пересохли, язык ворочался с трудом. — А ты?
— И я.
Он помолчал, собираясь с мыслями. В голове всплывали обрывки: тяжелые лица чужаков, запах бензина, удар по затылку, темнота.
— Дом?
— Стоит. Крышу погорело и стена в сенях прогорела. Но печка цела. Кроли живы.
— А те… трое?
— Двое мертвых, один в больнице. Его в область отправили, в тюремную палату.
Егор закрыл глаза. Он все понял без дальнейших объяснений. Он знал, на что способна Заря. Знал, на что способна стая, когда грозит опасность той, кого они считают своей. Он сам, своими руками, помогал выхаживать волчонка, сам учил Варю понимать лес, сам, скрепя сердце, разрешал Заре уходить в чащу и возвращаться с выводком, год от года все более многочисленным.
Он знал. И все равно на душе было погано. Не из-за бандитов — те получили по заслугам. Из-за Вари. Она слишком молода, чтобы видеть такое. Слишком мала, чтобы принимать такие решения.
— Ты как, Варька? — спросил он, открывая глаза. — Страшно было?
Варя долго молчала. Потом пожала плечами.
— Сначала страшно. Когда они тебя ударили и ты упал. Я думала — убили. А потом, когда дом загорелся… уже не страшно. Некогда было.
— А потом? Когда… волки?
Варя отвела взгляд в окно. Там, за грязным больничным стеклом, падал снег — крупный, пушистый, совсем как тогда.
— Потом тоже не страшно. Я просто сказала Заре: «Фас». И она поняла.
Егор прикрыл глаза. «Фас». Этому слову он научил волчицу сам, когда она еще щенком гоняла кур по двору. Шутил тогда — мол, сторожевой волк у нас, как овчарка, команды знает. А теперь это слово стоило жизни двум человекам.
— Варя, — позвал он. — А сколько их пришло? Волков?
Девочка задумалась, шевеля губами.
— Я видела семерых. Но в лесу еще были. Может, десять, может, больше. Вожак пришел первый. Он всегда первый приходит, когда Заря зовет. Он ее… ну, ты понимаешь.
Егор понимал. Вожак был отцом прошлогоднего выводка Зари. Огромный, седой уже на морде, с рваным ухом — след встречи с браконьерской пулей. Он приходил к избе редко, два-три раза за зиму, сидел на опушке и смотрел. Иногда оставлял у крыльца зайца или куропатку. Егор подозревал, что так волк проявляет заботу о своем потомстве. Или о Варе. Или о них обеих. Кто разберет этих зверей.
— Он жив? Вожак? — спросил Егор.
— Жив, конечно. Он вечером приходил, я ему мясо вынесла. От тех кролей, что пришлось забить на холодец. Он поел и ушел обратно в лес.
В палату заглянула медсестра — сухопарая, в накрахмаленном халате.
— Больной, к вам посетитель. Из милиции.
Ковальчук вошел, кивнул Варе, поздоровался с Егором за руку.
— Как вы, Егор Савельевич?
— Живой, — буркнул лесник. — Что там с этими? С бандитами которые?
Ковальчук вздохнул, присел на краешек койки.
— Дело возбудили. По факту нападения на вас, поджога, покушения на убийство. Выживший дал показания.
— И что сказал?
— Много чего, — Ковальчук покосился на Варю, потом снова на Егора. — Он в ужасе, если честно. Говорит, что они даже опомниться не успели. Что волки пришли отовсюду, молча, без рыка. Он утверждает, что одна из волчиц — он клянется, это была волчица — зашла в горящий дом и вывела девчонку за рукав.
Егор перевел взгляд на Варю. Та сидела, опустив голову, и разглядывала свои руки. На запястье у нее был свежий шрам — длинная царапина, которая заживала, стягивая кожу.
— Это правда? — спросил Егор.
Варя кивнула, не поднимая глаз.
— Она зашла в огонь?
— Зашла. Я кричала ей — нельзя, Заря, сгоришь. А она не слушала. У нее шерсть на боку тлела. Я потом снегом гасила.
Ковальчук кашлянул в кулак.
— Мы, конечно, в протокол такое вносить не будем. Напишем, что пожар потушен силами жителей, а нападавшие пострадали в результате несчастного случая. Дикие звери, ночное время, лес. Следствие разберется. Но я вам так скажу, Егор Савельевич, — он понизил голос. — Эти трое, они не первые. У нас по району за последний год четыре подобных случая. Приезжают люди, угрожают, предлагают продать землю за бесценок. Тем, кто отказывается — поджоги, избиения. А тут… в общем, охота на них теперь будет. И с нашей стороны, и со стороны их хозяев. Варю лучше бы увезти куда-нибудь на время. В интернат или к родственникам.
— Нет, — сказала Варя твердо.
— Варя, послушай…
— Нет, — она встала. — Я никуда не поеду. Дед болеет, дом надо чинить. И Заря без меня не будет. Она без меня или умрет, или одичает и уйдет в лес насовсем. И стая уйдет. А если стая уйдет, сюда опять придут плохие люди. Кто тогда деда защитит?
Ковальчук хотел что-то возразить, но Егор поднял руку.
— Не уговаривай, лейтенант. Она упрямая, в меня. И она права. Если мы сейчас уедем, дом сожгут окончательно. А с волками нам никакие бандиты не страшны.
Ковальчук покачал головой, но спорить не стал.
Восстановление
Последующие две недели слились для Вари в один бесконечный день, полный запаха гари, свежего дерева и махорки.
Мужики из деревни, те самые, что еще недавно косо смотрели на «лесникову внучку с волчьей статью», неожиданно пришли на помощь. На третий день после пожара к дому подъехал трактор с прицепом, груженым досками и рубероидом. За рулем сидел Степан, тот самый мужик, который год назад грозил застрелить Зарю, когда она задрала у него двух овец. Правда, потом выяснилось, что овцы сами забрели в лес и волчица тут была ни при чем.
— Принимай пополнение, хозяйка, — крикнул он, спрыгивая с трактора. — Где тут у вас разгружать?
Варя стояла на крыльце и растерянно моргала. Она не привыкла к тому, что кто-то помогает. За эти годы она усвоила одно: вы можете рассчитывать только на себя и на деда. Ну, и на волков. А остальные люди — они чужие.
— Я денег не дам, — сказала она на всякий случай. — У нас денег нет.
— А кто их просит? — хмыкнул Степан. — За своих не берут. Ты уж прости, что мы раньше… ну, не очень к вам. Дед твой мужик правильный, а мы, дураки, слухи всякие слушали. Про волков там, про ведьм…
— Про ведьм это правда, — тихо сказала Варя. — Я с волками разговариваю.
На мгновение повисла пауза. Степан крякнул, почесал затылок. Потом махнул рукой.
— Разговариваешь и разговариваешь. Ты главное, чтоб они у меня больше овец не трогали. А так — пусть живут. Лес большой, всем места хватит.
Работа закипела. Мужики скинули снег с погоревшей крыши, сняли обугленные стропила, поставили новые. Тетя Тома из магазина прислала два мешка муки и банку смальца. Баба Нюра с соседнего хутора принесла крынку молока и половину домашней колбасы.
— На, дитятко, подкормись, а то кожа да кости. И деду своему в больницу передай — там в больнице баландой не наешься.
Варя брала, благодарила кивком. Она не умела говорить красивые слова. Но вечером, когда мужики уходили, а солнце уже садилось, она выходила на опушку и оставляла у старой березы куски хлеба и сала. Она знала, что волки это съедят. И что они поймут: люди здесь — не все враги.
Заря
Заря отходила долго. Ожоги на боку, которые она получила, вытаскивая Варю из горящего дома, оказались серьезнее, чем думала девочка. Волчица мало ела, много лежала, и из ее груди вырывался хрип при каждом вдохе.
Варя промывала раны отваром календулы, меняла повязки, которые волчица стойко терпела, только подрагивая шкурой. Ветеринара в Вишере не было, а везти полудикого зверя в район — значило вызвать новые вопросы, новые слухи, новую волну страха. Варя справлялась сама, как умела.
Однажды ночью Заре стало совсем плохо. Она лежала на своей подстилке у печи и дышала тяжело, с булькающим звуком. Глаза волчицы закатились, язык вывалился из пасти — сухой, белесый. Варя сидела рядом, гладила ее по голове и тихо плакала. Это были первые слезы за все время — ни во время пожара, ни когда дрались волки, ни когда увозили деда, она не плакала. А теперь слезы катились по чумазым щекам и капали на серебристую шерсть.
— Ты не умирай, Заря, — шептала она. — Ты только не умирай. Я без тебя не смогу. Я тогда тоже… не смогу.
Волчица с трудом приоткрыла глаза и лизнула ее руку. Язык был шершавый, теплый.
В этот момент за окном раздался вой. Близко, совсем рядом. Вожак.
Варя подняла голову. Она знала, что он там, на опушке, ждет. Она открыла дверь и вышла на крыльцо.
Вожак стоял на границе леса — огромный, серый, с белым пятном на лбу. Рядом с ним сидели еще три волка — молодая самка и два подростка из прошлогоднего помета. Они смотрели на дом и ждали.
— Ей плохо, — сказала Варя в темноту. — Она горит. У нее раны. Я не знаю, что делать.
Вожак склонил голову набок, словно размышляя. Потом повернулся и исчез в лесу. Остальные волки последовали за ним. Через минуту они вернулись. Молодая самка несла в зубах что-то темное, продолговатое. Она подошла к крыльцу — ближе, чем когда-либо подходили другие волки, кроме Зари, — и аккуратно положила свою ношу на ступеньки.
Это был корень какого-то растения — толстый, узловатый, пахнущий сырой землей и чем-то пряным.
Варя наклонилась и подняла его. Вожак издал короткий, лающий звук и мотнул головой в сторону двери. Потом еще раз. И еще.
— Ты хочешь, чтобы я дала это Заре?
Вожак чихнул и вильнул хвостом — движение странное, почти собачье, но в исполнении дикого зверя оно выглядело почти нереально.
Варя занесла корень в дом. Она не знала, что это за растение и поможет ли оно. Но выбора не было. Она отрезала несколько кусочков, растолкла их в ступке, смешала с теплой водой. Потом разжала Заре пасть и влила получившуюся кашицу. Волчица дернулась, закашлялась, но проглотила.
Через два дня ожоги начали затягиваться. Еще через три Заря встала и вышла на крыльцо сама. Она стояла, втягивая морозный воздух, и смотрела на лес, где на опушке сидел Вожак. Они долго смотрели друг на друга, не двигаясь. Потом волчица медленно спустилась с крыльца и пошла к нему.
Варя стояла в дверях и смотрела, как они сходятся — две крупные серебристые тени на белом снегу. Они не играли и не ласкались, как собаки. Просто встали рядом, плечом к плечу, и замерли. Потом Вожак лизнул Зару в морду и скрылся в чаще.
Заря вернулась к Варе и легла у порога, положив голову на лапы. Она была дома.
Чужаки из области
Месяц спустя, когда деда выписали из больницы, а дом был почти полностью восстановлен, в Вишеру приехали очередные гости.
На этот раз — не бандиты с бейсбольными битами, а двое мужчин в дорогих пальто и женщина с портфелем. Они подкатили к дому лесника на черном джипе, который нелепо смотрелся на разбитой сельской дороге.
Женщина вышла первой. Высокая, худая, с острыми чертами лица и прической, похожей на шлем. Она оглядела дом, покосилась на кролей, копошившихся в сарае, и брезгливо поджала губы.
— Добрый день, — сказала она, когда Егор вышел на крыльцо. — Я Синицкая Ирина Марковна, отдел опеки и попечительства районной администрации.
Егор молча смотрел на нее. Он был еще бледен после больницы, но держался прямо, опираясь на палку.
— Мы получили сигнал, — продолжала женщина, — о ненадлежащих условиях проживания ребенка. Девочка тринадцати лет, проживает с престарелым родственником в доме, пострадавшем от пожара, без электричества, без удобств. Кроме того, поступила информация о нападении диких животных, в результате которого погибли люди. Мы обязаны провести проверку.
— Проверяйте, — ровно сказал Егор. — Дом открытый.
Синицкая поджала губы еще сильнее и жестом велела своим спутникам следовать за ней. Они обошли избу, заглянули в сарай, поцокали языками над печкой-буржуйкой. Один из мужчин что-то записывал в блокнот. Варя сидела на лавке у стены и молча следила за ними.
— Где туалет? — спросила Синицкая.
— Во дворе, — ответила Варя.
— Понятно. А ванная?
— В бане. По субботам топим.
Женщина закатила глаза и сделала пометку в своем блокноте.
— Девочка, а где ты учишься?
— В школе. В райцентре. Езжу на автобусе.
— А почему на тебе одежда не по размеру? — она указала на растянутый свитер Вари.
— Потому что другой нету. Этот от деда остался.
Синицкая повернулась к Егору.
— Вы понимаете, что при таких условиях мы можем изъять ребенка? У вас тут антисанитария, дом аварийный, кругом дикий лес. Плюс, я повторюсь, нападение животных.
— Это не животные напали, — тихо сказала Варя. — Это люди напали. А животные защитили.
— Что ты имеешь в виду?
Варя молча встала и подошла к двери. Свистнула — коротко, пронзительно.
Через минуту из леса вышла Заря.
Она подошла к крыльцу медленно, ступая мягко, почти беззвучно. Остановилась рядом с Варей, подняла голову и посмотрела на приезжих желтыми немигающими глазами. Шерсть на загривке волчицы едва заметно приподнялась.
Синицкая отшатнулась. Один из мужчин выругался сквозь зубы.
— Что это? — выдохнула она. — Это… это волк?
— Это моя семья, — сказала Варя и положила руку на голову Зари. — Мы вместе живем. Она дом охраняет. И меня. И деда.
— Вы с ума сошли? — Синицкая попятилась к машине. — Это же дикий хищник! Это опасно! Я сейчас вызову полицию! Охотнадзор!
— Вызывайте, — спокойно ответил Егор. — Только учтите: у меня все документы на содержание волчицы имеются. Ее нашли в капкане еще щенком, выходили официально, через ветеринара. Мы ничего не нарушаем. А про то, что она людей рвет… Она рвет только тех, кто на нас с огнем идет.
Синицкая побелела. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но Заря в этот момент зевнула — широко, демонстративно, показав впечатляющий набор клыков. Женщина пискнула и буквально запрыгнула в джип.
— Мы еще вернемся! — крикнула она из окна, когда машина уже разворачивалась. — Мы подключим прокуратуру!
Джип укатил, поднимая клубы снега. Варя смотрела ему вслед, пока он не скрылся за поворотом.
— Не вернутся, — вдруг сказал Егор.
— Почему? — не оборачиваясь, спросила Варя.
— Потому что тот, кто их послал, теперь знает: здесь волки. Не просто звери — волки. И они кусаются. А эти, — он кивнул в сторону удаляющегося авто, — они смелые только с беззащитными.
Варя погладила Зарю по голове.
— Значит, мы не беззащитные?
— Значит, не беззащитные, — подтвердил дед.
Зимние вечера
Зима в том году выдалась долгая и снежная. Морозы стояли такие, что птицы замерзали на лету, а деревья трещали по ночам, словно кто-то палил из ружья.
Варя и Егор коротали вечера вдвоем. Света не было — электролинию, которую повредило пожаром, так и не починили, несмотря на обещания сельсовета. Жгли керосинку, иногда — лучину, когда керосин кончался. Егор учил Варю читать следы на снегу и предсказывать погоду по закату. Она учила его молчать.
Это было странное, почти невозможное для городского человека умение — сидеть и молчать вдвоем. Но они оба владели им в совершенстве. Егор штопал старый полушубок. Варя расчесывала Заре шерсть, выбирая колтуны. В печке потрескивали дрова. За окнами выл ветер.
Иногда в гости заглядывал участковый Сашко. Он привозил продукты из сельпо, передавал новости из района. От него Варя узнала, что тот третий бандит, что выжил, дал показания на своих хозяев и теперь сидит в СИЗО в ожидании суда. Что дело о поджоге дома лесника передали в областное управление, потому что всплыли связи с какой-то строительной фирмой, которая скупала земли под будущий горнолыжный курорт.
— Так что ты теперь у нас героиня, — улыбнулся Сашко, ставя на стол сумку с хлебом и тушенкой. — Благодаря тебе целую банду раскрыли.
— Не благодаря мне, — ответила Варя. — Благодаря Заре.
— Ну да, конечно. Заре и ее… друзьям.
Сашко уже не вздрагивал при виде волчицы. Привык. Он даже пытался пару раз погладить Зару, но та на его попытки реагировала одинаково: отворачивалась и уходила в угол. Она признавала только Варю и, с оговорками, Егора. Все остальные были для нее просто фоном.
— А правда, что у нее в лесу целая стая? — спросил как-то Сашко, принимая от Вари кружку с горячим травяным чаем.
— Правда.
— И ты со всеми ними… ну, общаешься?
— Общаюсь, — Варя села напротив, обхватив кружку ладонями. — Но не словами. Слова они не понимают. Они понимают другое.
— Что?
— Запах. Движения. Взгляд. Они все чувствуют. Если боишься — они знают. Если злишься — знают. Если хочешь подружиться — тоже знают.
Сашко отпил чай, обжигая губы.
— А как ты этому научилась?
Варя пожала плечами.
— Не знаю. Оно само. Когда я Зарю из капкана вытаскивала, мне было восемь. Она была маленькая и умирала. Я ее грела, молоком поила из соски, с рук не спускала. Я тогда думала: если я ее спасу, может, и меня кто-нибудь спасет.
— От чего спасет?
Варя долго не отвечала. Смотрела в окно, на падающий снег.
— От одиночества.
В этот момент Заря, лежавшая у печки, подняла голову и тихо заскулила. Варя встала и подошла к ней, опустилась на корточки.
— Ты чего?
Волчица смотрела на дверь и рычала — глухо, низко.
— Кто-то идет, — сказала Варя.
Сашко потянулся за пистолетом.
Гость
Стук в дверь был негромким, но уверенным. Три удара — пауза — еще два.
— Открыто, — сказал Егор.
Дверь отворилась, и в дом вошел человек, которого никто не ожидал увидеть.
Высокий, сутулый, в старом бушлате с капюшоном, из-под которого выбивались седые волосы. Лицо — обветренное, с глубокими морщинами. Глаза — светлые, почти прозрачные, как вода в горном ручье. На плече он держал старую двустволку, стволом вниз. Знак мира.
— Добрый вечер в хату, — сказал он глуховатым голосом. — Егор Савельевич здесь живет?
Егор подался вперед, всматриваясь в лицо гостя.
— Ну, я Егор Савельевич. А ты кто будешь?
— Не признал, значит, — гость стянул капюшон, и в тусклом свете керосинки стало видно длинный шрам, пересекающий левую щеку от виска до угла рта. — А ведь когда-то вместе на медведя ходили. Я Клим. Клим Зинчук. Может, слыхал?
Егор побледнел. Рука, державшая кружку, дрогнула.
— Клим… — прошептал он. — Не может быть. Тебя же… Ты же пропал без вести еще в девяностых. Я думал, тебя убили.
— Почти убили, — Клим усмехнулся, но улыбка вышла кривой из-за шрама. — Но я выбрался. Долго по больницам валялся, потом по разным местам. А сейчас вот вернулся. Услышал, что в Вишере волки объявились. Особенные волки.
Он перевел взгляд на Зарю. Волчица стояла в стойке, напряженная, но не рычала. Она внимательно изучала гостя, водя носом. А потом сделала то, чего Варя не ожидала: тихо заскулила и вильнула хвостом.
— Ну, здравствуй, красавица, — сказал Клим, опускаясь на одно колено. — Ты, значит, та самая?
Заря медленно подошла к нему и обнюхала протянутую руку. Потом лизнула пальцы.
Варя изумленно переводила взгляд с волчицы на гостя.
— Она никогда так с чужими не делает… — прошептала она.
— Я не чужой, — сказал Клим, поднимаясь. — Я ее отца знал. Того самого Вожака. Я его еще волчонком из петли вырезал, двадцать пять лет назад. Он тогда был вдвое меньше твоей Зари, а теперь вон какую стаю собрал. Это он меня к вам привел.
Егор тяжело опустился на лавку.
— Так Вожак — это тот самый щенок? Помню. Помню. Ты его с собой в лес забрал, когда уходил. Сказал — пусть растет свободным.
— Вырос, — кивнул Клим. — И своих вырастил. И теперь у нас, Егор, общая беда. Те люди, которые на вас напали, они и за мной охотятся. Я кое-что знаю про их делишки. И они знают, что я знаю.
В комнате повисла тишина. Даже Сашко замер, забыв про чай.
— Какие делишки? — спросила Варя.
Клим посмотрел на нее долгим, изучающим взглядом.
— А ты и есть та девочка, что с волками говорит?
— Я.
— Тогда слушай. И вы все слушайте. Потому что это касается всей Вишеры. И не только.
Рассказ Клима
Они просидели до глубокой ночи. Клим говорил, остальные слушали. Даже Заря, казалось, навострила уши.
История была длинная и путаная. В девяностых, когда все разваливалось, Клим работал егерем в здешнем заповеднике. Охранял лес от браконьеров, следил за популяцией, отмечал маршруты зверей. И однажды наткнулся на странное: в глубине чащи, на месте старого карьера, кто-то организовал склад. Небольшой, замаскированный.
Он не сразу понял, что там хранят. Думал — оружие, может, наркотики. Но когда пробрался ночью и заглянул в один из ящиков, увидел документы. Карты. Геологические схемы. И бумаги с печатями каких-то фирм, зарегистрированных в офшорах.
— Я тогда не шибко грамотный был, — признался Клим. — Но понял: дело нечисто. Земли вокруг Вишеры кто-то скупал через подставных лиц. Причем не просто земли — конкретные участки. Те, где, по геологическим данным, залегали руды. Цинк, свинец, может, даже золото. В советское время разведку делали, но потом забросили. А кто-то про это вспомнил.
Он попытался сообщить куда следует. И тогда начались проблемы. Сначала угрозы по телефону. Потом — поджог его дома. Потом — засада на лесной дороге, из которой он едва ушел живым. С тех пор он скрывался. Жил в горах, в землянках, питался тем, что давал лес. Волки помогали — приносили дичь, предупреждали о чужаках.
— А теперь они добрались и до вас, — закончил Клим. — Потому что твой участок, Егор, он на самой границе того самого месторождения. Без твоей земли им разработку не начать. Вот они и приходили.
Егор долго молчал. Потом глухо спросил:
— И что теперь делать? В милицию идти? Так там у них все куплено. Сам знаешь.
— В милицию не надо, — Клим покачал головой. — Но есть другой путь.
— Какой?
— Журналисты. Из Киева. Я с одним связался через знакомого. Он занимается такими расследованиями. Если о нашей истории узнают в столице, если выйдет статья или сюжет, эти ребята уже не отмажутся. Им придется ответить — и за поджоги, и за убийства.
— Когда он приедет? — спросила Варя.
— Через три дня. Если успеет. Его тоже пытались запугать, но он упрямый.
Сашко вдруг подал голос:
— Я могу помочь. У меня двоюродный брат в областном управлении работает. Если ему передать копии документов, которые вы нашли…
Клим оживился:
— Документы у меня. Я их сберег. Все двадцать лет берег.
Он полез за пазуху и вытащил сверток, завернутый в промасленную тряпицу. Внутри лежали пожелтевшие бумаги, сложенные в несколько раз. Даже на вид — старые, но целые.
— Вот здесь, — Клим разложил их на столе, — координаты участков, данные геологоразведки, копии договоров купли-продажи. И вот еще, — он вытащил отдельный листок, — номер счета в заграничном банке и название фирмы-посредника.
Сашко впился глазами в бумаги.
— Если это подлинники… это же бомба.
— Бомба, — подтвердил Клим. — Только бомбы имеют свойство взрываться в руках у тех, кто их держит.
Подготовка
Следующие три дня прошли в тревожном ожидании.
Егор и Клим почти не спали. Они дежурили по очереди: один спал, другой сидел у окна с ружьем наготове. Лес вокруг дома притих, но это было нехорошее молчание — не спокойное, а настороженное, какое бывает перед грозой. Даже волки вели себя иначе: не выли по ночам, не показывались на опушке, будто растворились в чаще.
— Они чуют опасность, — объяснила Варя Сашко. — Прячутся. Ждут.
— Чего ждут?
— Когда мы их позовем.
На второй день Варя пошла в лес. Одна. Егор пытался ее остановить, но она сказала: «Мне надо». И Заря пошла с ней.
Они углублялись в чащу по едва заметной тропе, петлявшей между заснеженных елей. Снегу было по колено, местами — по пояс, но Варя знала дорогу. Она шла туда, где, как она чувствовала, собиралась стая.
Поляна открылась неожиданно. Просторный круг среди вековых деревьев, где снег был утоптан десятками лап. На краю поляны лежали волки. Много волков. Они грелись на скудном зимнем солнце, вылизывали шерсть, играли друг с другом, совсем как обычные собаки. Но когда Варя вышла из-за деревьев, все движение прекратилось.
Двадцать пар желтых глаз уставились на нее.
Вожак поднялся и пошел к ней. Он двигался медленно, величественно, как король, принимающий подданного. Подошел, остановился в шаге. Варя опустилась на колени — она знала, что так надо, так она становится ниже, неопаснее.
— Спасибо тебе, — тихо сказала она. — За то, что спас нас тогда.
Вожак склонил голову набок. В его глазах что-то мелькнуло — не понимание слов, но понимание интонации, смысла, того посыла, который шел от сердца.
— Мне нужна ваша помощь. Опять. Придут плохие люди. Не знаю, когда. Может, завтра. Может, через неделю. Но придут. Вы мне поможете?
Волк шагнул ближе и положил тяжелую голову ей на плечо. Это длилось всего мгновение. Потом он отступил и издал короткий, гортанный звук.
Стая ответила ему воем. Долгим, многоголосым, пробирающим до мурашек. Этот вой разнесся над лесом, над Вишерой, над долиной, уходя в горы и возвращаясь эхом.
В деревне люди, услышав его, останавливались посреди дел и крестились. А те, кто знал, — улыбались. Потому что это был не вой угрозы. Это был вой обещания.
Журналист
Журналист приехал на третий день, как и обещал.
Звали его Андрей. Фамилия длинная, двойная, которую Варя так и не запомнила. Он был невысокий, щуплый, в очках с толстыми стеклами и с фотоаппаратом, висевшим на шее. Машина у него была старенькая, «Нива», вся в грязи и царапинах.
— Ничего себе места у вас, — сказал он, вылезая из машины и оглядывая заснеженные склоны. — Прямо край света.
— Почти, — согласился Егор. — Проходите в дом. Сейчас Варя чай поставит.
Андрей оказался цепким и въедливым. Он не просто слушал — он записывал на диктофон, делал пометки в блокноте, задавал уточняющие вопросы. Его интересовало все: и нападение бандитов, и история Клима, и документы, и волки.
Особенно волки.
Когда он впервые увидел Зарю, то замер на месте, забыв про диктофон. Волчица лежала у печки и грызла кость, не обращая на гостя никакого внимания.
— Потрясающе, — прошептал Андрей, поднимая фотоаппарат. — Можно?
— Спроси у нее, — сказала Варя.
— В смысле?
— В прямом. Спроси разрешения.
Андрей растерялся. Потом, чувствуя себя полным идиотом, обратился к волчице:
— Э-э-э… Заря, можно тебя сфотографировать?
Волчица подняла голову, посмотрела на него, зевнула и положила голову обратно на лапы.
— Она не против, — перевела Варя.
Андрей сделал несколько снимков, бормоча под нос что-то о «материале на Пулитцеровскую премию». А потом Клим выложил на стол свои бумаги, и журналист забыл обо всем остальном.
Следующие четыре часа он читал, перечитывал, сверял даты, делал пометки. Лицо у него менялось: сначала удивление, потом азарт, потом — мрачная сосредоточенность.
— Это не просто коррупция, — сказал он наконец, снимая очки и потирая переносицу. — Это международный уровень. Если все, что здесь написано, правда… да вы представляете, какой это будет скандал?
— Представляем, — мрачно сказал Клим. — Поэтому мы и позвали вас. И поэтому мы все здесь — под прицелом.
Андрей вздохнул, убрал бумаги в папку и спрятал во внутренний карман куртки.
— Я сделаю материал. Это будет громко. Но я должен вас предупредить: после публикации ваша жизнь изменится. Вам придется давать показания, встречаться со следователями. Вы к этому готовы?
Варя, стоявшая у окна, обернулась.
— Мы уже готовы. Мы с восьми лет готовы.
Ночь перед публикацией
Материал должен был выйти в понедельник. Андрей уехал в Киев в субботу вечером, увозя с собой копии документов и десятки отснятых кадров: сгоревший дом, обледенелые следы волков на снегу, Заря во весь рост на фоне карпатского леса, портрет Вари — худенькая девочка с серьезными, недетскими глазами.
В воскресенье вечером в доме лесника снова пахло дымом — но на этот раз мирным, печным. Егор сидел у огня и чистил ружье. Клим штопал свой старый бушлат. Сашко, который официально взял отпуск и остался с ними «по семейным обстоятельствам», играл сам с собой в шашки.
Варя вышла на крыльцо подышать перед сном.
Ночь была ясная, звездная. Мороз щипал щеки. Снег скрипел под валенками. Где-то далеко, в чащобе, перекликались волки — не тревожно, спокойно, будто переговаривались.
Заря сидела рядом с Варей и смотрела на звезды. Варя иногда думала: понимает ли волчица, что такое звезды? Или для нее это просто точки в темноте? А может, она понимает что-то другое, чего люди не понимают вовсе?
— Завтра, — тихо сказала Варя, гладя волчицу по голове. — Завтра все изменится.
Заря зевнула, показывая клыки, и лизнула Варе руку.
Они еще немного постояли на крыльце. Смотрели, как из трубы поднимается дым, прямой и белый в морозном воздухе. Как на опушке мелькают тени — волки вышли на ночную охоту.
— Спокойной ночи, Вожак, — прошептала Варя в темноту. — Спасибо тебе.
И ей показалось — или на самом деле? — что в ответ донесся короткий, приглушенный лай.
Она зашла в дом, закрыла дверь на засов и легла спать. Завтра должен был быть длинный день.
Понедельник
Статья вышла рано утром. Андрей сработал оперативно — материал разместили на сайте одного из центральных новостных изданий, а затем перепечатали еще несколько ресурсов. Заголовок гласил: «ВОЛЧЬЯ СТАЯ ПРОТИВ КОРРУПЦИИ: КАК ДЕВОЧКА-СИРОТА И ЕЕ ВОЛКИ СПАСЛИ КАРПАТСКИЙ ЛЕС ОТ ЗАХВАТЧИКОВ».
Варя не читала статью — не было ни интернета, ни электричества. Но уже к полудню о ней знала вся Вишера.
Первыми прибежали бабы от магазина. Тетя Тома, запыхавшаяся, раскрасневшаяся на морозе, размахивала телефоном:
— Варька! Ты в новостях! По центральному каналу сейчас сюжет будет! Говорят, из Киева журналисты едут! И милиция областная дело завела! У тех гадов, что землю скупали, уже обыски идут!
Егор и Клим переглянулись. Они ждали реакции. Но ждали скорее негативной — угроз, попыток давления, может быть, новой попытки нападения. А получилось иначе.
Общественный резонанс оказался таким мощным, что те, кто стоял за попыткой захвата земель, предпочли затаиться. Им сейчас нельзя было привлекать внимание. Их и так взяли в оборот: прокуратура, СБУ, налоговая, экологическая инспекция — все вдруг вспомнили про свои обязанности.
К вечеру в Вишеру приехали журналисты. Уже не один Андрей, а целая группа: телевизионщики с камерами, корреспонденты с микрофонами, фотографы. Они облепили дом лесника, пытались расспрашивать Варю, снимать Зарю, брать интервью у Егора.
Варя смотрела на этот хаос из окна и хмурилась.
— Зачем они все приехали? — спросила она у Клима. — Мы же просто защищались. Это же нормально — защищаться.
— Для нас — нормально, — ответил Клим. — А для них — сенсация. Девочка и волки. Это вроде сказки. Только сказка настоящая.
Заря, которая терпеть не могла чужаков, тихо рычала в углу. Варя подошла к ней, села рядом на корточки.
— Потерпи немного. Они скоро уедут.
Волчица лизнула ее в щеку и положила голову на колени.
Эпилог. Весна
Весна в Карпаты приходит медленно, словно нехотя.
Сначала снег оседает, становится рыхлым, ноздреватым. Потом на проталинах появляются первые подснежники — белые, хрупкие, дрожащие на ветру. Потом с гор сходит талая вода, наполняя ручьи, и лес наполняется шумом, звоном, жизнью.
К апрелю все успокоилось. Дело о захвате земель передали в суд. Главные фигуранты сидели в СИЗО, остальные разбежались кто куда. Дому лесника больше ничто не угрожало. Егор, окончательно оправившийся после ранения, снова ходил по лесу с обходом. Клим поселился у него — старые друзья решили, что вдвоем веселее, чем поодиночке.
Сашко получил повышение и перевелся в райцентр, но каждые выходные приезжал в Вишеру — «проведать». Варя знала, что он приезжает к ней. Но молчала. Пока молчала.
А сама Варя изменилась. Она стала старше — не по возрасту, по глазам. Ей только исполнилось четырнадцать, но она смотрела на мир так, как смотрят люди, пережившие войну. Спокойно. Внимательно. С пониманием того, что в любой момент все может измениться.
Однажды в апреле, в теплый солнечный день, она сидела на крыльце и расчесывала Зарю, которая линяла, оставляя клочья серебристой шерсти по всему двору. Волчица довольно урчала и подставляла солнцу бока.
Из леса вышел Вожак. Он появлялся теперь чаще — возможно, чувствовал, что Заре нужна помощь с выводком (она снова была беременна, и Варя ждала щенков в начале мая). Или просто старел и уже не чурался близости человеческого жилья.
Он подошел к крыльцу, сел на безопасном расстоянии и посмотрел на Варю.
— Ну, здравствуй, — сказала она ему. — Что нового в лесу?
Волк моргнул. Потом повернул голову и посмотрел куда-то в чащу. Оттуда, неуклюже переваливаясь через корни, вышли трое волчат. Маленькие, пушистые, с большими лапами и острыми ушами. Они жались друг к другу и с любопытством разглядывали девочку.
— Ох ты, — выдохнула Варя. — Это твои? Новый помет?
Вожак не ответил, но по его позе, по расслабленному хвосту было ясно: он горд.
Волчата, осмелев, подошли ближе. Один, самый храбрый, черный с белой грудкой, ткнулся носом в Варин валенок и чихнул.
Варя рассмеялась. Впервые за долгое время — легко, свободно, совсем по-детски.
— Ну, идите сюда, знакомиться будем.
Она протянула руку, давая волчатам обнюхать пальцы. Те, смешно фыркая и толкаясь, полезли к ней, тыкались мокрыми носами, пытались лизнуть. Заря приоткрыла один глаз, оценила обстановку и снова задремала на солнышке.
А Варя сидела на крыльце, окруженная волками, и думала о том, что дом — это не стены. Дом — это те, кого ты любишь. Даже если у них шерсть, клыки и желтые глаза.
Вечером, когда солнце уже садилось за горы, окрашивая снежные вершины в розовый цвет, со стороны деревни прибежал парнишка — сын тети Томы. Запыхавшийся, красный от бега.
— Варя! Тебя к телефону! Из самого Киева звонят! Говорят, награду тебе давать будут!
Варя переглянулась с Егором. Дед усмехнулся в усы:
— Сходи. Может, деньгами помогут. Нам новая крыша не помешает.
Она нехотя поднялась и пошла в деревню. Заря двинулась было за ней, но Варя остановила ее жестом:
— Я быстро. Жди здесь.
У сельсовета уже собралась толпа. Старенький телефонный аппарат лежал на столе, и трубка была снята. Председатель сельсовета, дядька Петро, нервно кивал в трубку, а увидев Варю, замахал рукой:
— Вот она! Пришла! Сейчас, сейчас…
Варя взяла трубку.
— Алло?
— Варвара? — голос в трубке был женский, приятный, но какой-то официальный. — Здравствуйте. Меня зовут Анна Сергеевна, я из аппарата уполномоченного по правам ребенка. Мы ознакомились с вашей историей и хотели бы пригласить вас в Киев на церемонию награждения. Вы проявили исключительное мужество, и ваш случай…
Варя слушала, не перебивая. Потом дождалась паузы и сказала:
— Спасибо. Я не могу приехать.
— Почему? — удивилась Анна Сергеевна. — Мы возьмем на себя все расходы, билеты, проживание…
— У меня волчица скоро щенится, — спокойно объяснила Варя. — Ей нельзя одной. И деда нельзя оставлять. И волчат нужно будет кормить.
В трубке повисла пауза. Потом Анна Сергеевна откашлялась.
— Понимаю. А если мы приедем к вам? С журналистами, с камерами? Сделаем сюжет на месте?
Варя подумала.
— Приезжайте. Только предупредите заранее. Чтобы я Заре сказала. Она чужих не любит.
— О, да, конечно… обязательно предупредим…
Положив трубку, Варя вышла на улицу. Солнце уже почти село, и над Карпатами загорались первые звезды. С гор дул теплый ветер, несущий запах талой воды и пробуждающейся земли.
Дома ее ждали. Егор возился с печкой. Клим сидел на лавке, перебирая какую-то рыбацкую снасть. Заря спала, свернувшись клубком у порога.
Варя села рядом с волчицей и привалилась спиной к теплому боку. Заря не проснулась — только вздохнула во сне и прижалась теснее.
За окном, на опушке, загорелись две пары желтых глаз. А потом еще две, и еще. Стая собралась на ночную охоту. Но прежде чем уйти в лес, Вожак поднял морду к небу и завыл — долго, протяжно, красиво.
И все волки ответили ему. И Заря, проснувшись, тоже подняла голову и присоединилась к вою.
А Варя сидела среди них и молчала. Потому что ей не нужно было выть. Она была одной из стаи. И стая это знала.
