Телефонный звонок
Варвара набрала номер по памяти. Пальцы сами нашли нужные цифры — она звонила врачу Олене уже столько раз, что палец на кнопке «пятёрки» слегка скользил по стёртому покрытию.
Гудок. Второй. Третий.
— Алло?
— Олена Петровна, это Варвара. Из монастыря.
— Здравствуйте, матушка. — Голос Олены был ровный, чуть усталый. — Что на этот раз?
— Нужно, чтобы вы приехали. Сегодня, если возможно.
Пауза. На том конце что-то звякнуло — кажется, ложка о чашку.
— Опять Надежда?
— Да.
— Беременна?
— Она так говорит.
Олена не ответила сразу. Варвара слышала, как врач тяжело выдохнула.
— Я приеду после обеда. К трём.
— Спасибо.
Варвара положила трубку и разжала ладонь. Полоска пластыря лежала на коже, слегка прилипнув. Она аккуратно отклеила её, положила на стол рядом со счетами и несколько секунд смотрела на неё.
Потом открыла ящик стола, убрала пластырь внутрь и закрыла.
После обеда
Олена приехала без опозданий, как всегда. Старый «Опель» заехал во двор монастыря, шурша шинами по гравию. Варвара видела её через окно — врач вынула из багажника медицинскую сумку, закинула ремень на плечо и пошла к воротам, слегка прихрамывая на левую ногу. Эта хромота появилась у неё после прошлогоднего гололёда, но Олена никогда не жаловалась.
Варвара открыла дверь.
— Проходите, Олена Петровна.
— Здравствуйте, матушка. — Олена поставила сумку на скамейку у входа и сняла ботинки. — Где она?
— В детской. Кормит Мишу.
— Уже трое будет, — сказала Олена, не спрашивая, а скорее констатируя.
— Если подтвердится.
Олена посмотрела на Варвару поверх очков. Очки были новые, в тонкой оправе, и всё равно сползали на кончик носа.
— Матушка, вы же понимаете, что я не могу делать УЗИ на дому. Я только осмотрю, возьму анализ. Для подтверждения нужно в районную больницу.
— Я знаю. Но сначала посмотрите.
Варвара провела её по коридору. Стены были белые, выкрашенные прошлой весной сестрой Верой, которая вечно красила криво и оставала потёки. Один потёк так и остался — похож на длинную каплю, которая застыла на полпути к полу.
В детской было тепло. Надежда сидела на низком стуле, Миша — на коленях, с ложкой во рту. Старший, которого звали Антон, спал на матрасе, расстеленном прямо на полу, укрывшись пуховым одеялом, которое сестра Глафира сшила из старых подушек.
Младенец, Лёша, лежал в деревянной колыбели, которую выстрогал местный плотник по заказу монастыря. Глаза открыты, но молчит.
— Здравствуйте, Олена Петровна, — сказала Надежда, не вставая. — Вы по мне?
— По тебе, по тебе, — Олена поставила сумку на тумбочку и присела рядом. — Давай, покажись.
Осмотр
Надежда передала Мишу Варваре и вышла в соседнюю комнату, где Олена обычно проводила осмотры — обычная келья, переделанная под медицинский кабинет. Кушетка с клеёнкой, тонометр на стене, настольная лампа.
Варвара осталась с детьми. Миша потянулся к её кресту на шее, ухватил и потянул.
— Нет, Миша, — она мягко отвела его руку. — Нельзя.
Миша надул губы, но не заплакал. Сел на пол и начал ковырять щель в половице.
Через стену доносились приглушённые голоса. Варвара не прислушивалась. Она знала, что Олена задаст те же вопросы. Как самочувствие. Когда начался токсикоз. Был ли болевой синдром.
Минут через пятнадцать Олена вышла. Лицо — непроницаемое, как всегда после осмотров. Она мыла руки, но мыла долго, дольше обычного.
— Ну? — спросила Варвара.
— Похоже на то. Матка увеличена. Шейка — типичная для шести-семи недель. Но я не могу быть уверена без УЗИ и анализа крови на ХГЧ.
— Но вы считаете, что беременна?
— Я считаю, что очень похоже.
Олена закрыла сумку, щёлкнула замками.
— Матушка, можно поговорить?
— Пойдём в мою келью.
Разговор наедине
Дверь закрылась. Варвара села за стол. Олена — напротив, на табурет, который скрипнул под её весом.
— Я уже третий раз приезжаю по одному и тому же поводу, — сказала Олена, снимая очки и протирая их подолом. — И третий раз задаю себе один и тот же вопрос.
— Какой?
— Откуда. — Олена надела очки обратно. — Я понимаю, что это не моё дело. Но как врач я не могу не думать.
Варвара молчала.
— Я осматривала Надежду каждый раз, — продолжила Олена. — Первая беременность — нормальная, здоровая. Вторая — тоже без патологий. Роды оба раза прошли хорошо, без осложнений. Дети здоровые, нормально развиваются. Всё это — без участия отца, насколько я понимаю?
— Никакой мужчина не входил в монастырь, Олена Петровна. Ни днём, ни ночью. Ворота заперты. Стены — три метра. Калитка — на замке, ключ у меня и у сестры Клавдии.
— Я вам верю, — сказала Олена. — Но тело не беременеет от молитвы.
— Я знаю.
Олена постучала пальцем по столу.
— Есть ещё кое-что. — Она открыла сумку, достала маленький блокнот. — Когда я осмотрела Надежду первый раз — два года назад — я заметила кое-что странное. Тогда не придала значения. Но теперь, в третий раз…
— Что?
— У неё следы на теле. Старые, едва заметные. Вот тут, — Олена показала на свой живот, — по бокам, ниже рёбер. Тонкие полоски, как от пластыря. Я тогда подумала — может, кожа так реагирует на ткань, на бельё. Но сейчас эти следы снова есть. Свежие.
Варвара вспомнила полоску лейкопластыря на полу.
— Свежие?
— Да. Розоватые, как будто пластырь снимали недавно. Может, неделю назад. Может, меньше.
— Она говорит, что не знает, откуда беременность.
— Я понимаю. — Олена помолчала. — Но следы от пластыря не появляются сами по себе.
Варвара открыла ящик стола и достала полоску, которую нашла утром.
Олена взяла её, поднесла к лампе.
— Такой же. Медицинский, гипоаллергенный. Ширина — миллиметров восемь. Я такой использую, чтобы фиксировать капельницы.
— Я нашла его на полу. Рядом со стулом, где сидела Надежда.
Олена положила пластырь на стол.
— Матушка, я не хочу лезть не в своё дело. Но если кто-то помогает Надежде… в смысле, если кто-то вмешивается медицински — это нужно знать.
— Вы хотите сказать, что ей что-то вводят? Делают уколы?
— Я хочу сказать, что у меня есть вопросы, а ответов нет.
Вечер того же дня
После отъезда Олены Варвара долго сидела в тишине. За окном темнело. Садivers уже готовил тени — тополь у забора бросал длинный силуэт на стену трапезной. Сестра Клавдия прошла мимо с ведром картошки, кивнула настоятельнице, не останавливаясь.
Варвара поднялась и пошла по коридору. Детская была уже тёмная — Глафира уложила детей спать. Миша сопел в колыбели, Антон — на матрасе, накрывшись одеялом с головой.
Надежда стояла у окна, смотрела во двор.
— Надежда, — тихо позвала Варвара.
— Матушка? — она обернулась. Лицо в полутьме, только контур.
— Идём. Поговорим.
— Сейчас?
— Да.
Они прошли в маленькую комнату рядом с трапезной — там стояли два кресла и старый телевизор, который не включали уже года три. Пахло лавандой — Глафира разложила мешочки в шкафах от моли.
Надежда села в кресло, подтянув ноги. Варвара — напротив.
— Олена подтвердила. Похоже на беременность.
— Я знаю, — кивнула Надежда.
— Она также сказала, что у тебя следы от пластыря на теле.
Тишина.
Надежда не шевельнулась. Потом медленно положила руку на живот.
— У меня чувствительная кожа. Пластырь всегда оставляет следы.
— Откуда у тебя пластырь, Надежда?
— Я… не знаю. Может, когда Глафира перевязывала мне руку, когда я порезалась в кухне.
— Это было четыре месяца назад. Следы свежие.
Надежда отвела взгляд к окну.
— Я не знаю, матушка. Правда не знаю.
Варвара смотрела на неё. Лампа из коридора падала косым светом, и видно было, как у Надежды дрогнул подбородок. Едва заметно. Один раз.
— Хорошо, — сказала Варвара. — Иди отдыхай.
Надежда встала и вышла, не оборачиваясь.
Варвара осталась в кресле. Сидела так минут двадцать, слушая, как где-то наверху скрипит половица — сестра Клавдия ходила по своим晚间 делам.
Ночь
Варвара не спала. Лежала на узкой кровати, смотрела в потолок, где от фонаря за окном расплывалось жёлтое пятно.
Она думала о пластыре. О следах на теле. О том, как Надежда сказала «я не знаю» — и как её подбородок дрогнул.
Она думала о детях. Трое за три года. Миша, Антон, Лёша. Все — похожи на Надежду: светлые, тонкие, с большими серыми глазами. Все — спокойные. Не капризные, не плачут без причины. Глафира говорила — «благодатные дети».
Варвара повернулась на бок. Часы на тумбочке показывали половину первого.
Потом она услышала шаги.
Тихие, осторожные — где-то в коридоре. Кто-то шёл на цыпочках, стараясь не скрипеть. Варвара затаила дыхание.
Шаги прошли мимо её двери, дальше — к выходу. Потом тихий щелчок. Дверь, которая ведёт в сад.
Варвара встала. Накинула платок, обула тапочки и выглянула в коридор. Пусто. Но на полу, у порога, осталась лежать малая тень — дверь была приоткрыта, и в щель тянуло холодным воздухом.
Она пошла по коридору, стараясь не шуметь. Каменный пол отдавал холодом даже через тапочки.
У выхода она остановилась, выглянула.
Во дворе — темно. Фонарь у ворот не горел, его не зажигали ночью уже второй месяц, с тех пор как перегорела лампа, а электрик всё не ехал. Только луна, узкая и бледная, давала немного света.
У дальней стены, где стоял старый сарай для инвентаря, мелькнул силуэт. Кто-то шёл — быстро, пригибаясь.
Варвара вышла во двор. Трава была мокрая, тапочки сразу промокли, но она не обратила внимания.
Сарай. Дверь — чуть приоткрыта.
Она подошла и прислушалась. Внутри — шорох, тихий голос. Голос Надежды.
— …не сегодня. Не сегодня, пожалуйста.
Второй голос. Мужской. Низкий. Варвара не разобрала слов.
— Я не могу, — голос Надежды дрожал. — Матушка уже спрашивает. Она нашла пластырь.
Мужчина сказал что-то короткое.
— Нет, — ответила Надежда. — Нет. Я больше так не могу.
Варвара отшатнулась. Сердце колотилось так, что стучало в ушах. Она прижалась спиной к стене сарая и закрыла рот ладонью.
Минуту спустя дверь сарая скрипнула. Шаги — тяжёлые, мужские — прошли вдоль стены, к задней калитке, которая вела на дорогу за монастырём. Калитка тихо звякнула и закрылась.
Потом вышла Надежда. Остановилась в дверях, втягивая воздух. Увидела Варвару.
— Матушка…
— Молчи, — сказала Варвара. Голос её не слушался, вышел хриплым, чужим. — Молчи. Идём внутрь.
Обратно в келью
Они шли по двору молча. Надежда — чуть позади, босиком. Варвара не оборачивалась, но слышала, как та споткнулась о корень тополя и тихо всхлипнула.
В келье настоятельницы Варвара зажгла лампу. Свет ударил по глазам, и она прищурилась.
— Сядь.
Надежда села на край стула. Босые ноги — на холодном полу, пальцы поджаты.
Варвара стояла у стола, опираясь руками на крышку.
— Кто это был?
— Матушка, я…
— Кто. Это. Был.
Надежда закрыла лицо руками.
— Илья. Илья Семёнович. Он… он из деревни. Развозит молоко.
Варвара знала это имя. Илья Семёнович — пожилой мужчина, лет пятидесяти, с усами и грузовичком, который раз в неделю привозил молоко и творог к воротам монастыря. Она видела его через забор — улыбчивый, жилистый, в потёртой фуражке.
— Как? — спросила Варвара. — Как он попадает внутрь?
— Калитка. Задняя. Замок сломан уже давно, но я… я говорила вам, что он работает.
Варвара села. Ноги подкосились.
— Давно?
— Два года. С первой беременности.
— Два года, — повторила Варвара. — Два года ты лгала мне. Лгала всем.
— Я не лгала, я… — Надежда убрала руки от лица. Глаза красные, но без слёз. — Я говорила, что не знаю. И я правда не знала в первый раз. Я не понимала, как это случилось. А потом… потом уже не могла остановиться.
— Не могла остановиться?
— Он… он был добр. Он приходил, когда мне было плохо. Когда я узнала про первую беременность и рыдала в сарае, он зашёл за молоком и услышал меня. И не ушёл.
Варвара молчала.
— Я знаю, что это грех, — продолжила Надежда, и голос её стал совсем тихим. — Я знаю. Каждый раз я клялась себе, что больше не буду. Но он приходил снова, и я… я просто не могла сказать «нет». Не ему. Не тому голосу.
— Голосу?
— Он говорил со мной, матушка. Сидел рядом и говорил. Про жизнь, про fields, про то, как у него умерла жена. Про то, как он один уже семь лет. И я слушала, и мне было… тепло.
Варвара смотрела на неё. Эта молодая женщина, которая пришла в монастырь в двадцать лет, тихая, с тонкими запястьями и взглядом, который всегда казался обращённым внутрь себя.
— Почему ты не ушла из монастыря? Почему просто не ушла?
Надежда опустила голову.
— Куда? У меня нет семьи. Нет денег. Нет ничего. Монастырь — единственное место, где мне было хорошо. До Ильи — здесь было всё. И после него… тоже всё. Только… плюс он.
Утро
Варвара не спала до рассвета. Надежда ушла к детям ближе к четырём утра, и настоятельница осталась сидеть за столом, глядя на свои руки.
Когда за окном посветлело, она встала, умылась холодной водой из кувшина и пошла к задней калитке.
Замок действительно был сломан. Дужка болталась, не защёлкиваясь. Кто-то — видимо, Илья — подпилил её давно и аккуратно, так что снаружи это выглядело как обычный закрытый замок.
Варвара провела пальцем по спилу. Гладкий, ржавый по краям. Старый.
Она обошла двор. У стены сарая, в мокрой траве — след. Глубокий, мужской. Размер — явно не женский. Рядом — второй, уже мельче. Надеждин.
Она вернулась в дом. В коридоре столкнулась с Глафирой.
— Матушка, благословите. Пойду до магазина, у нас мука кончилась.
— Иди, — кивнула Варвара. — Глафира, подожди.
— Да?
— Ты знала?
Глафира моргнула.
— Что — знала, матушка?
Варвара посмотрела ей в глаза. Глафира — шестьдесят два года, седые косицы, круглые очки, руки — в муке, как всегда.
— Про Надежду. Про детей. Про Илью.
Глафира побледнела. Мука посыпалась с её пальцев на пол.
— Матушка, я… я только догадывалась. Я не знала наверняка.
— Догадывалась — о чём?
— Что кто-то приходит. Иногда по ночам я слышала шаги. И Надежда… она была другая. Не как обычно. Светлее, что ли. Спокойнее. Я думала… я думала, может, это благодать.
— Благодать, — повторила Варвара.
— Я не знала, матушка. Честно. Только шаги. И… один раз я видела мужской след у сарая. Но подумала — может, электрик, когда приезжал.
— Электрик не приезжал два месяца.
— Вот и я… — Глафира замолчала. Потёрла руки о фартук. — Вот и я потом стала думать. Но спросить — не решилась.
Дни после
Варваре нужно было что-то делать. Но что именно — она не знала.
Она не пошла к священнику из районного благочиния. Не стала звонить в епархию. Пока — не стала.
Она думала три дня.
Первый день — просто смотрела на Надежду. Как та кормит детей, как укладывает Лёшу, как вытирает Мишу лицо после каши. Как улыбается, когда Антон произносит новое слово — «мама».
Второй день — проверила все двери и замки в монастыре. Заднюю калитку заперла на новый замок, который купила в деревенском магазине, поехав сама на велосипеде. Ключ — один, у неё.
Третий день — позвонила Илье.
Номер нашла в записной книжке, которая лежала у ворот — там, где записывали поставщиков. «Илья Семёнович, молоко, творог, сметана. Тел…»
— Алло? — голос был тот же. Низкий, спокойный.
— Илья Семёнович. Это настоятельница Варвара.
Пауза. Долгая.
— Здравствуйте, матушка.
— Мне нужно с вами поговорить. Сегодня. Здесь.
— Я… — ещё одна пауза. — Хорошо. Приеду после обеда.
Приезд Ильи
Он пришёл пешком. Грузовичок остался за воротами. Варвара видела его через окно — высокий, в той же потёртой фуражке, в резиновых сапогах, с большой кожаной сумкой через плечо. Постоял у ворот, потоптался, потом позвонил.
Варвара открыла сама.
— Проходите.
Он вошёл, снял сапоги. Носки — серые, мятые. Из-под фуражки — седые виски.
Варвара провела его в ту же комнату, где допрашивала Надежду.
— Сядьте.
Илья сел. Руки положил на колени, сцепив пальцы.
— Вы знаете, зачем я вас позвала?
— Догадываюсь, — он не смотрел ей в глаза. Смотрел на свои руки.
— Сколько лет, Илья Семёнович?
— Пятьдесят три.
— И вы — с нашей сестрой Надеждой. Два года.
Он кивнул, не поднимая головы.
— Как вы попадали внутрь?
— Калитка. Замок… я починил его так, чтобы открывался. Снаружи — как будто заперт.
— Вы понимаете, что вы сделали?
— Понимаю.
— Она беременна в третий раз.
Илья поднял голову. Глаза — светлые, выцветшие, с красными прожилками.
— Я знаю.
— Вы знали про детей?
— Знаю про всех троих. И про четвёртого — тоже.
Варвара сжала подлокотники кресла.
— Вы понимаете, что это безответственно? Что она живёт в монастыре? Что дети растут без отца?
— Я понимаю, матушка. — Его голос не дрогнул. — Но я не могу это бросить. Она — не могу. И дети — тоже.
— Вы женаты?
— Вдовый. Семь лет уже.
— Она — монахиня. Она дала обет.
Илья посмотрел прямо на Варвару.
— Я не заставлял. Ни разу. Она сама. Каждый раз — сама.
Варвара встала и подошла к окну. Во дворе Глафира развешивала бельё на верёвке. Простыни белые, длинные, колыхались на ветру.
— Вы собираетесь это продолжать?
— Нет, — сказал Илья. — Надежда сказала — хватит. Вчера ночью, в сарае. Сказала — больше не может. Я согласился. Пришёл проститься.
— Проститься?
— Да. Она просила не приезжать больше. Я… — он замолчал. Сцепил пальцы крепче. — Я согласился.
В комнате стало тихо. Только часы на стене тикали — старые, с куккушкой, которые Глафира заводила каждое утро.
— Что вы собираетесь делать с детьми? — спросила Варвара, не оборачиваясь.
— Не знаю. — Он помолчал. — Я думал… может, забрать. Но она не отдаёт.
— Конечно не отдаёт.
— Я могу помогать. Деньгами. Продуктами.
— Это не решает проблему, Илья Семёнович.
— Я знаю.
Варвара повернулась.
— Идите. И больше не приезжайте. Я найду другого поставщика молока.
Он встал. У двери остановился.
— Матушка, я… — он не закончил. Покачал головой и вышел.
Варвара слышала, как он обулся в прихожей, как скрипнула калитка — уже новая, на новом замке, но она открыла ему изнутри. Как зашуршал гравий под шагами.
Потом — тишина.
Дети
Варвара стояла перед выбором, который не хотел формироваться в слова.
Трое детей. Четвёртый — в животе Надежды. Все — от одного мужчины. Все — незаконнорождённые, если считать по-мирскому. Или — греховные, если считать по-монастырскому.
Но дети — живые. Миша тянет ручки к Надежде и говорит «мама». Антон, которому почти два, ходит по коридору, держась за стену, и смеётся, когда Глафира хлопает в ладоши. Лёша — молчит, но смотрит. Смотрит внимательно, как взрослый.
Варвара смотрела на них и думала: как можно выгнать? Куда? Зачем?
Но и оставить — как? Монастырь — не детский дом. Здесь нет учителей, нет педиатра, нет условий. Глафира — добрая, но ей шестьдесят два, и спина у неё не разгибается после полудня.
Надежда — любит. Это видно. Любит так, как любят матери, которые ничего не планировали, но не могут не любить. Она кормит, моет, укачивает, поёт — тихо, на ухо, чтобы не слышали другие сёстры.
Но любовь — это не ответ.
Варвара знала это.
Епархия
На пятый день Варвара позвонила в епархию.
Отец Сергий — благочинный, который курировал их монастырь — ответил после второго гудка.
— Матушка Варвара, рад вас слышать. Что у вас?
— Отец Сергий, у меня… непростая ситуация. Мне нужно с вами поговорить. Не по телефону.
— Конечно. Когда удобно?
— Завтра.
— Приезжайте.
Варвара положила трубку. Потом сняла снова и набрала номер Олены.
— Олена Петровна, мне нужны результаты анализов Надежды. Всё, что есть. Включая ваши наблюдения.
— Матушка, я не могу передавать медицинские данные без согласия пациентки.
— Я знаю. Но мне нужно знать, что происходит с детьми. Они родились в монастыре. Я за них отвечаю.
Олена помолчала.
— Хорошо. Я составлю письменное заключение. Пришлю по почте, как обычно.
— Спасибо.
Поездка
Варвара поехала в епархию на автобусе. Дорога — два часа. Села у окна, смотрела на поля — убранные, жёлтые, с островками стерни. По обочинам — пожухлая трава, уже осенняя.
Она думала о том, что скажет отцу Сергию. О том, как он отреагирует. О том, что будет с Надеждой. С детьми. С монастырём.
Если это выйдет наружу — монастырь закроют. Или — нет, не закроют, но репутация… Варвара отогнала эту мысль. Репутация — это последнее, о чём нужно думать.
Но думала.
Отец Сергий принял её в кабинете — небольшом, с иконами на стенах и старым портретом митрополита в углу. Чайник на столе, два стакана в подстаканниках.
— Садитесь, матушка. Чай будете?
— Нет, спасибо.
Она рассказала. Всё — от первой беременности до разговора с Ильей. Говорила ровно, без эмоций, как доклад. Только когда дошла до слов Надежды — «он говорил со мной» — голос дрогнул.
Отец Сергий слушал молча. Не перебивал. Лицо — неподвижное, только пальцы постукивали по столу.
Когда Варвара закончила, он снял очки, протёр их и надел снова.
— Дети здоровы?
— Да.
— Надежда — в каком состоянии?
— Спокойна. Как будто всё уже решено. Хотя ничего не решено.
— Мужчина — не приходит больше?
— Я сменила замок. Сказала, чтобы не приезжал.
Отец Сергий кивнул.
— Матушка, я понимаю, что это тяжёлая ситуация. Но прежде всего — дети. Они ни в чём не виноваты. Их нужно обеспечить. Медицински, физически, документально. У них есть свидетельства о рождении?
— Да. Олена помогала оформлять. В графе «отец» — прочерк.
— Хорошо. А Надежда?
— Она хочет остаться. В монастыре. С детьми.
— Она хочет — или ей некуда идти?
Варвара не ответила. Потому что не знала.
— Нужно время, — сказал отец Сергий. — Ничего не решайте сейчас. Я приеду через неделю. Поговорю с Надеждой сам.
— Хорошо.
— И, матушка… — он посмотрел ей в глаза. — Не спешите с выводами. Грех — это одно. А дети — совсем другое.
Возвращение
В монастырь Варвара вернулась поздно вечером. Автобус задержался — где-то на трассе попал под дождь и ехал медленно, шаркая дворниками по мокрому стеклу.
Во дворе монастыря — темно. Новая лампа у ворот горела — Глафира сама вкрутила, без электрика. Окна трапезной — тёплый свет.
Варвара вошла. В коридоре — тишина. Дети спали. Из кухни доносился запах хлеба — Глафира пекла к утру.
Она прошла в свою келью, переобулась, сняла платок. Села на кровать.
На тумбочке лежала записка. Почерк Глафиры — крупный, неровный.
«Матушка, Миша температурил днём. Дала парацетамол, как Олена Петровна говорила. К ночи спала. Надежда не отходила.»
Варвара сложила записку и убрала в ящик.
Неделя
Шесть дней до приезда отца Сергия прошли странно тихо.
Надежда вела себя как обычно. Кормила детей, стирала, гуляла с коляской по двору — единственной коляской, которую привезли из деревни, старой, с синим капюшоном и скрипучим колесом.
Она не заговаривала с Варварой о той ночи. Ни разу. Но иногда, когда их взгляды встречались, быстро отворачивалась — так, будто обжигалась.
Глафира стала молчаливой. Перестала напевать за работой. Мыла полы старательно, дважды, хотя раньше мыла один раз.
Сестра Клавдия — единственная, кто не знала ничего. Она по-прежнему копала огород, квасила капусту, жаловалась на больное колено и просила купить новую мазь.
Варвара наблюдала за всеми и думала.
Миша поправился. Температура спала на второй день, и он снова бегал по коридору, стуча маленькими ботинками, которые Глафира нашла в мешке пожертвований. Ботинки были великоваты, и он шлёпал, смешно приволакивая ноги.
Антон начал говорить больше. «Дай», «на», «вот». Когда хотел есть, тянул Надежду за подол и говорил: «Мам, ам». Надежда поднимала его, сажала на стул и клала перед ним тарелку с кашей.
Лёша — молчал. Ему было четыре месяца. Он лежал в колыбели, смотрел в потолок и шевелил пальцами, как будто считал что-то.
Варвара смотрела на него и думала: он похож на Илью. Такой же светлый. Такой же спокойный.
Приезд отца Сергия
Он приехал на служебной «Волге» — бежевой, с затемнёнными стёклами. Водитель остался в машине, а отец Сергий пошёл пешком, сутулый, в чёрной рясе, с портфелем из кожзама.
Варвара встретила его у ворот.
— Добро пожаловать, отец Сергий.
— Здравствуйте, матушка. — Он оглядел двор, задержал взгляд на детской коляске под навесом. — Где она?
— В детской. Кормит.
— Я поговорю с ней наедине.
— Конечно. Пойдёмте.
Она провела его в комнату для бесед — ту же, где говорила с Ильёй. Потом пошла за Надеждой.
— Надежда, к тебе отец Сергий. Идём.
Надежда встала из-за стола, где она кормила Мишу. Лицо — бледное, но спокойное. Положила ложку, вытерла Мишу подбородок салфеткой.
— Глафира, доследи за Мишей, — сказала она и вышла.
Беседа
Варвара не присутствовала. Отец Сергий попросил — наедине.
Она ждала в своей келье. Сидела за столом, перебирала бумаги — счета за электричество, список покупок, заявку на ремонт крыши. Слова не читались, буквы прыгали перед глазами.
Прошло сорок минут.
Потом — час.
Полтора.
Дверь открылась. Отец Сергий вошёл. Лицо — серое, уставшее. Он сел, не спрашивая разрешения, и положил портфель на пол.
— Она говорит, что любит его, — сказал он тихо. — Любит — как женщина, не как монахиня. Говорит, что не может выбрать между обетом и детьми. Что дети — это плоть её, и она не отдаст.
— Что вы ей сказали?
— Я спросил, понимает ли она, что сделала. Она сказала — да. Сказала, что каждый раз клялась себе, что больше не будет. И каждый раз — не могла.
Варвара молчала.
— Она не раскаивается, матушка. Не в том смысле, в каком мы ждём. Она не считает, что дети — ошибка. Она считает, что обет — это одно, а дети — другое. И не видит между ними связи.
— Это безумие.
— Нет. — Отец Сергий снял очки. — Это — мать.
Тишина.
— Что делать? — спросила Варвара.
— Я не знаю, — ответил он. И впервые за весь разговор посмотрел прямо на неё. — Честно — не знаю.
Гроб
На следующее утро, после отъезда отца Сергия, Варвара пошла в монастырский храм. Маленький, каменный, с потрескавшимися фресками и низкими потолками. Пахло воском и старым деревом.
Она постояла у иконы, потом — подошла к алтарю. За алтарём, в нише, стоял старый деревянный гроб.
Это был не настоящий гроб — так называли резной ларь, который вырезал основатель монастыря, отец Никодим, в начале прошлого века. В нём хранили старые богослужебные книги и документы. Размером — с настоящий, крышка — откидная, с медной ручкой, потемневшей от времени.
Варвара открыла крышку.
Внутри — книги, перевязанные бечёвкой, и папки с документами. Она достала одну — старую, с жёлтыми страницами.
Это был дневник отца Никодима.
Варвара знала о его существовании, но никогда не читала. Не было повода.
Она открыла первую страницу. Почерк — мелкий, старомодный, с завитушками на заглавных буквах.
«1912 год, октября 3 дня. В монастырь поступила девица Анна, 18 лет, сирота, из деревни Бедняги. Принята послушницей. Тиха, богобоязненна, читает Псалтирь наизусть.»
Варвара перелистнула.
«1913 года, июня 12. Анна принесена в келью ночью, без сознания. Найдена в поле, у оврага. Одежда порвана, тело — в крови. Очевидно — насилие.»
Ещё страница.
«1913 года, сентября 5. Анна зачала. Кается в грехе, но не называет отца. Клянётся — не знает, как. В монастырь мужчины не входили. Проверил — действительно, ни следов, ни свидетелей.»
Варвара остановилась. Пальцы — на странице, на сухой, рассыпающейся бумаге.
«1914 года, марта 2. Анна родила мальчика. Здорового, крепкого. Назвали — в честь святого. Анна просит остаться с ребёнком. Я позволил.»
«1915 года, августа 8. Анна снова зачала. Второй ребёнок. Снова — не называет отца. Снова — клянётся, что не знает. Я не верю, но доказать не могу.»
«1916 года. Третий ребёнок.»
Варвара перелистывала страницу за страницей. Дневник продолжался.
«1917 года, революция. Монастырь — под угрозой. Анна — с тремя детьми. Снова зачала. Я спросил прямо — кто приходит к ней? Она молчала. Тогда я спросил — не угрожает ли кто? Она заплакала. Сказала: “Он не угрожает. Он — добрый. Он — мне нужен. И детям — нужен”.»
Варвара закрыла дневник. Руки тряслись.
Она посидела несколько минут, потом открыла снова — последние страницы.
«1918 года, января 15. Монастырь закрывают. Я ухожу. Анну — не знаю, куда. Детей — не знаю. Записываю — чтобы кто-то помнил.»
Дальше — пустые страницы.
Варвара положила дневник обратно в гроб. Закрыла крышку. Медь ручки была холодной под пальцами.
Она стояла в тишине храма и думала: сто лет назад — то же самое. Та же история. Те же слова. Тот же гроб, в котором лежит не тело, а правда, которую никто не хотел вытащить наружу.
Дождь
Варвара вышла из храма. Дождь — мелкий, холодный, осенний. Капли — на платок, на плечи, на каменные ступени.
Она стояла под навесом и смотрела во двор.
Надежда вышла из трапезной с Лёшей на руках. Накинула на голову платок от дождя, прижала младенца ближе. Перешла двор — быстрыми, мелкими шагами — и скрылась в дверях.
Антон стоял на крыльце, держась за перила. Смотрел на дождь. Протянул руку — поймал каплю. Посмотрел на ладонь. Капля скатилась.
— Мам! — крикнул он. — Мам, водичка!
Глафира выглянула из-за двери, подхватила его на руки и унесла внутрь.
Варвара смотрела. Дождь усиливался. Тополь качался, роняя последние жёлтые листья на мокрый гравий.
Она подумала: не знаю, что делать. Не знаю.
Потом подумала: а кто знает?
И пошла внутрь.
Осень
Сентябрь прошёл. Наступил октябрь. Деревья за стеной монастыря стали рыжими, и каждое утро Глафира сметала листья с дорожки, ворча, что их больше, чем травы.
Надежда ходила с округлившимся животом. Двигалась медленно, осторожно, держась за поясницу. Лёшу перевела на смесь — Глафира помогала, ворчала, но делала.
Миша подрос. Начал говорить короткими фразами: «Хочу есть», «Где мама», «Дай игрушку». Игрушкой называла деревянный кубик, который сестра Клавдия вырезала из старого бруска.
Антон — бегал. Бегал по коридорам, стучал ботинками, смеялся. Один раз упал, разбил губу. Надежда схватила его, прижала, дышала на разбитое место — как дышат на рану, чтобы не болело. Антон затих, потом засмеялся снова.
Варвара наблюдала за всем этим из своего окна.
Отец Сергий позвонил через неделю после приезда. Сказал — ничего не будет быстро. Что епархия будет разбираться. Что пока — оставить как есть. Что дети — приоритет.
— А Надежда?
— Надежда остаётся. Пока — остаётся. С детьми.
Варвара положила трубку.
Она не спрашивала, что значит «пока». Не хотела знать.
Новая калитка
В середине октября приехал плотник — тот самый, что делал колыбель. Молодой, в куртке-безрукавке, с коробкой саморезов в кармане. Варвара заказала ему починить веранду у трапезной — доски прогнили, и Клавдия чуть не провалилась.
Он работал два дня. Стучал, пилил, матерился себе под нос. Глафира носила ему чай с булочками.
На второй день, когда он уезжал, Варвара вышла проводить его.
— Спасибо за работу.
— Не за что, матушка. — Он собирал инструмент. — А скажите… — он помедлил. — Это правда, что у вас там дети живут?
Варвара напряглась.
— Кто вам сказал?
— Да в деревне болтают. Бабки в магазине. Мол, монахиня рожает, а мужа нет.
— Деревня всегда болтает.
— Ну да, ну да. — Он закинул ящик в багажник. — Я ничего. Просто спросил.
Уехал.
Варвара стояла у ворот. Новая лампа горела ровно, без морганий. Гравий — чистый, Глафира подмела.
Она подумала: скоро все узнают. Если уже не узнали.
Зима
Ноябрь был холодным. Первые заморозки пришли рано — к середине месяца лужи затянуло коркой льда, и Миша, выйдя на крыльцо, засмеялся и топнул ногой. Лёд хрустнул, и Миша засмеялся ещё громче.
Надежда закутала его в два платка и забрала внутрь.
К декабрю живот стал большим. Надежда передвигалась по монастырю тяжело, часто отдыхала, садилась на лавку. Лёшу носила реже — Глафира забрала на себя почти всё. Кормила, пеленала, укачивала. Не жаловалась.
Олена приезжала раз в две недели. Осматривала Надежду, мерила давление, слушала сердце.
— Развивается нормально, — сказала она в последний визит. — Положение — головное. Если всё пойдёт хорошо, родит в срок.
— Когда?
— Конец января — начало февраля.
Варвара кивнула. Олена собрала сумку.
— Матушка, — сказала она у двери. — Я хочу сказать одну вещь. Может, не моё дело, но…
— Говорите.
— Дети — хорошие. Здоровые. Развиваются нормально. Что бы там ни было — они не виноваты. И ей с ними — лучше, чем без них.
Варвара промолчала.
Рождество
Рождественская служба прошла тихо. Сестёр — четверо: Варвара, Глафира, Клавдия и ещё сестра Вера, которая приехала из соседского скита на праздник. Надежда — не пришла. Сидела в детской с детьми.
После службы, за трапезой, Клавдия сказала:
— А где Надежда? Почему не пела?
— Нездоровится, — ответила Варвара.
— Опять?
— Клавдия, — вмешалась Глафия. — Оставь.
Клавдия посмотрела на неё, потом на Варвару, потом — на дверь, за которой была детская. Что-то мелькнуло в её глазах — не догадка, но тень догадки.
Она не спросила больше.
Январь
Снег выпал в середине января. Тяжёлый, мокрый. Сначала — растаял, потом — снова выпал, и лёг уже всерьёз, белым покрывалом на крышах и дворе.
Надежда родила двадцать третьего.
Олена приехала на машине, проскользнув по обледенелой дороге, и всю ночь провела в монастыре. Роды — быстрые, без осложнений. Девочка.
Маленькая. Тихая. С тёмными волосами, в отличие от остальных — те были светлые.
Надежда назвала её Анной.
Варвара не спрашивала, почему.
Она знала — потому что прочла дневник. Анна — имя девицы из 1912 года. Сироты, которая тоже не знала, откуда беременность. Тоже — зачинала снова и снова. Тоже — клялась, что чиста.
Надежда не могла знать этого имени. Дневник лежал в гробу, и никто его не читал.
Но она назвала девочку Анной.
После родов
Четверо детей. Миша — три года. Антон — два. Лёша — восемь месяцев. Анна — новорождённая.
Варвара стояла в дверях детской и смотрела.
Надежда лежала на кровати, Анна — на груди. Лёша — рядом, на подушке, спал. Миша сидел на полу, собирал кубики. Антон — стоял у окна, дышал на стекло и рисовал пальцем круги.
— Матушка, — тихо позвала Надежда.
— Да?
— Вы заберёте детей?
Варвара вздрогнула.
— Что?
— Если вы решите, что мне нельзя остаться. Заберите детей. Не отправляйте их в детский дом. Пусть Глафира… или кто-то…
— Надежда.
— Я прошу. Если что — пусть они останутся здесь. Не в детском доме. Здесь.
Варвара подошла и села на край кровати.
— Ты остаёшься.
Надежда посмотрела на неё.
— Остаюсь?
— Остаюшься. И дети — остаются. Отец Сергий сказал — пока так. Я согласна.
— Матушка, я…
— Не надо. — Варвара положила руку ей на локоть. — Не сейчас. Потом. Отдыхай.
Февраль
Дни стали длиннее. Свет — ярче. Снег — ещё лежал, но уже подтаивал по краям, и с крыш капало.
Варвара навела порядок в гробу. Не убрала дневник — оставила. Но положила рядом с ним маленькую тетрадь, купленную в деревенском магазине. Чистую. С картонной обложкой.
Первую страницу оставила пустой. Вторую — тоже.
На третьей написала:
«2026 года, февраля 2 дня. В монастыре — четверо детей. Надежда — мать. Остаюсь — настаивает на этом сама. Я согласна.»
Положила тетрадь в гроб, рядом с дневником отца Никодима. Закрыла крышку.
Медь ручки — холодная, как всегда.
Март
Миша начал ходить в «школу» — так Глафира назвала занятия, которые проводила каждый день после обеда. Она садилась за стол, раскладывала бумагу, карандаши и учила его рисовать круги, палочки, квадраты. Миша старался, но круги выходили кривые, и он смеялся.
Антон — повторял всё за старшим. Брал карандаш, рисовал линии на бумаге, потом на столе, потом на себе. Глафира вздыхала.
Лёша — ползал. Быстро, уверенно, как маленький локомотив. Двигался по коридору от одной стены до другой, и каждый раз, когда добирался до конца, поворачивал и ехал обратно.
Анна — спала. Много. Просыпалась только чтобы есть. Сосала соску, смотрела на свет из окна, снова засыпала.
Надежда — поправлялась. Ходила по монастырю, помогала на кухне, стирала. Молчаливая. Но — спокойная. Не светлая, как раньше, а просто — спокойная.
Варвара наблюдала.
Однажды вечером, когда дети уже спали и Глафира мыла полы в трапезной, Варвара вышла во двор. Было холодно, но тихо. Звёзды — крупные, яркие, как бывает только в деревне, где нет фонарей.
Она стояла и смотрела на небо.
Подумала: четыре. Четверо детей за четыре года. И каждая беременность — невозможная. И каждый раз — одни и те же слова. «Не знаю. Клянусь. Не знаю.»
А потом — Илья. Сломанный замок. Сарай. Тихий голос в темноте.
Всё объяснилось.
Но не до конца.
Потому что имя — Анна. И дневник — в гробу. И девица из 1912 года — тоже не знала. Тоже — клялась. Тоже — рожала снова и снова.
Варвара не верила в совпадения. Но и в чудеса — тоже не особенно верила.
Она верила в правду. А правда была в том, что за сто лет в этот монастырь приходили женщины, которые не умели жить одни. Которым нужны были голос, руки, тепло. И которые не могли сказать об этом прямо, а находили свой путь — кривой, тёмный, через грех, через ложь, через детей.
И каждый раз кто-то — отец Никодим, настоятельница Варвара — находил эту правду. И каждый раз не знал, что с ней делать.
Она постояла ещё немного и пошла внутрь.
Эпилог
Весной — в апреле — Миша впервые сказал «мама» — так, чтобы все услышали. Громко, из коридора, потому что хотел, чтобы Надежда пришла.
Надежда вышла из кухни с мокрыми руками, в фартуке, с мукой на щеке.
— Иду, Миша. Иду.
Антон — повторил: «Мам! Мам!»
Лёша — засмеялся, потому что засмеялись остальные.
Анна — спала.
Варвара сидела у окна и смотрела.
Она не знала, что будет дальше. Не знала, решит ли епархия что-то. Не знала, вернётся ли Илья — или нет. Не знала, найдётся ли в деревне кто-то, кто будет болтать.
Она знала только одно: четверо детей — живые. И — растут. И — зовут маму.
За стеной монастыря, в маленьком храме, в старом деревянном гробу, лежали два документа. Один — пожелтевший, рассыпающийся, столетний. Другой — новый, в картонной тетради.
Оба — начинались одинаково. И оба — заканчивались одинаково.
Не словами. Не выводами. Не моралью.
Тишиной.
