Глава 1. Красный чемодан
Мать стояла посреди гостиной и смотрела на меня так, будто я только что ударил её.
— Андрей, ты не можешь так со мной поступить, — голос у неё дрожал. — Я твоя мать.
— Именно поэтому ты сейчас просто уйдёшь, а не вызову полицию.
Она открыла рот, потом закрыла. Потом снова открыла.
— Ты… ты действительно готов вызвать полицию? Из-за неё?
Я молчал.
— Отвечай! — она повысила голос, и я услышал, как в спальне Оксана тихо всхлипнула.
— Да, — сказал я. — Готов.
Мать не плакала. Я думал, она будет плакать, устраивать скандал, хвататься за сердце, звонить отцу или сестре. Но она просто стояла и смотрела на меня с каким-то странным выражением, которого я раньше не видел. Не обида. Не злость. Скорее… растерянность. Как человек, который всю жизнь открывал дверь ключом, а сегодня замок вдруг не поддался.
— Я никуда не поеду ночью, — сказала она уже тише. — Мне некуда идти.
— Поедешь к тёте Наташе. Или в гостиницу. Или куда хочешь. Но не здесь.
— У меня нет денег на гостиницу.
— Я вызову такси и заплачу.
Она сжала губы в тонкую линию.
— Ты хоть понимаешь, как это выглядит со стороны? Сын выгоняет мать на улицу из-за жены, которая…
— Мам, — перебил я, — остановись. Просто остановись. Прямо сейчас, прежде чем ты скажешь то, после чего я не смогу с тобой разговаривать вообще.
Она осеклась. Повисла пауза, тяжёлая и липкая.
Я слышал, как на кухне капает кран. Оксана просила меня починить его ещё в понедельник. Я обещал, но так и не дошёл.
— Хорошо, — сказала мать, и её лицо стало каменным. — Хорошо. Я уйду.
Она подошла к чемодану, взялась за ручку и покатила его к двери. На ней был домашний халат — бордовый, с крупными цветами, я помнил его с детства. Мать выглядела в нём вдруг маленькой и старой.
— Мне нужно переодеться, — сказала она, не оборачиваясь.
— Возьми вещи с собой. Всё остальное я привезу позже.
— В чемодане нет моего паспорта. И лекарств.
Я подождал у двери, пока она ходила в свою комнату. Слышно было, как выдвигаются ящики комода, как хлопает дверца шкафа. Я не заходил туда. Боялся, что если увижу её лицо, то не выдержу.
Минут через десять она вышла — уже в пальто, с небольшой сумкой через плечо.
— Паспорт взяла? — спросил я.
— Взяла.
— Лекарства?
— Взяла.
— Таблетки от давления?
Она не ответила. Просто покатила чемодан к лифту.
Я нажал кнопку. Мы стояли вдвоём на лестничной клетке, и я слышал её дыхание — частое, поверхностное. Мне хотелось что-то сказать, но все слова казались неправильными.
Лифт приехал, двери открылись.
— Я позвоню тебе завтра, — сказал я.
Она вошла в кабину, обернулась и посмотрела на меня. Впервые за вечер в её глазах стояли слёзы — настоящие, не те, что она умела включать по команде.
— Я растила тебя одна, Андрей. После смерти отца я работала на двух работах. Ты помнишь?
— Помню.
— Я всё делала для тебя.
Я не ответил.
Двери закрылись.
Я постоял минуту на площадке, глядя на светящуюся кнопку вызова. Потом вернулся в квартиру, закрыл дверь на все замки и опустился на пол в прихожей.
Из спальни не доносилось ни звука.
Глава 2. Учёт
Я просидел на полу, наверное, минут пятнадцать, просто глядя в одну точку на ламинате. Возле плинтуса лежал маленький розовый носочек — из тех, что Оксана купила месяц назад, когда мы узнали, что будет девочка. Носочек выпал из пакета вместе с одеялом.
Я поднял его. Он был крошечный, помещался в ладони целиком. Я сжал его в кулаке и впервые за вечер почувствовал, как глаза начинают щипать.
Нет. Не сейчас.
Я поднялся, убрал пакет с одеялом на полку в шкаф и пошёл в спальню.
Оксана лежала на кровати, повернувшись к стене. Её плечи были неестественно напряжены, будто она пыталась казаться спящей, но всё тело выдавало — она слушает каждый мой шаг.
Я сел на край кровати.
— Она уехала.
Тишина.
— Оксан, я не знал. Правда не знал.
Она не поворачивалась.
— Андрей, — голос у неё был тихий и какой-то деревянный, — я устала.
— Я понимаю. Я…
— Нет. Ты не понимаешь. — Она медленно повернулась, и я увидел её лицо. Глаза красные, но сухие. Губа разбита, на подбородке запёкшаяся кровь. — Ты не понимаешь, потому что ты не жил с ней один, когда меня не было дома. Ты не просыпался ночью от её шагов за дверью. Ты не ждал, пока она решит, что ты опять что-то сделала не так.
У меня пересохло во рту.
— Почему ты мне не сказала?
Она коротко и невесело усмехнулась.
— А что бы ты сделал? Серьёзно. Что бы ты сделал, если бы я пришла к тебе два месяца назад и сказала: “Андрей, твоя мать меня бьёт”?
— Я бы…
— Ты бы поговорил с ней. По-хорошему. По-семейному. Ты бы попросил её быть терпимее. Она бы всплакнула, сказала, что желает нам только добра, что это я её довожу, что у неё давление подскакивает от моего поведения. И ты бы поверил. В очередной раз.
Я хотел возразить, но не смог. Потому что понимал — так бы и было.
— А потом, — продолжила Оксана, — она бы дождалась, пока ты уйдёшь, и всё повторилось бы. Только в два раза сильнее. За то, что я “нажаловалась”.
Она произнесла всё это ровным голосом, без истерики, без злости. И от этого было в сто раз страшнее.
— Оксана, я клянусь тебе, она больше сюда не вернётся.
— Не клянись.
— Но…
— Не клянись, Андрей. Ты уже клялся, что я буду в безопасности. Ты говорил это, когда мы покупали эту квартиру. Когда я продала свою бабушкину дачу и отдала все деньги на первый взнос. Ты говорил: “Это будет наш дом”. А теперь я в этом доме лежу с разбитым лицом и веду заметки о том, как меня избивает твоя мать.
Она закрыла глаза.
— Я очень хочу спать.
Я накрыл её одеялом, выключил свет и вышел.
На кухне включил чайник. Машинально. Просто чтобы занять руки чем-то. Взял кружку, насыпал растворимого кофе, но так и не залил — руки дрожали.
Телефон Оксаны всё ещё лежал на полу в прихожей. Я поднял его. Экран снова загорелся, показывая те самые заметки.
Я не должен был. Я знал, что не должен. Но я провёл пальцем вверх.
Записей было много. Гораздо больше, чем я ожидал.
7 декабря, 09:12.
Толкнула на кухне. Ударилась поясницей об угол стола. Синяк.
19 декабря, 15:40.
Оскорбляла. Говорила, что я никто и ничего из себя не представляю. Что я “прописалась” в квартире сына.
3 января, 10:05.
Схватила за запястье. Остались следы. Сказала, что я сама себя расцарапала.
17 января, 08:30.
Вылила холодную воду на мою сторону кровати. Сказала, что я опозорила её сына, потому что не встала в семь утра.
2 февраля, 19:15.
Ударила по спине полотенцем, когда я вышла из душа. Очень больно. Покраснение прошло только через три дня.
11 февраля, 16:20.
Обожгла руку паром от чайника. Специально. Сказала, что я неуклюжая и сама виновата.
Я листал дальше.
28 февраля, 12:00.
Сказала, что если у меня родится девочка, она сделает всё, чтобы Андрей от нас ушёл. Что ей нужен внук-наследник, а не “никчёмная девка”.
5 марта, 14:30.
Ударила по щеке за то, что я не так поставила её чашку. Чашка разбилась. Сказала Андрею, что я устроила истерику и швырялась посудой.
9 марта, 17:45.
Схватила за шею. Держала секунд пять. Сказала, что я должна быть благодарна, что она терпит меня в доме своего сына. Потом улыбнулась и спросила, что у нас на ужин.
13 марта, 16:08.
Потянула за волосы.
Удар по правой щеке.
Губа разбилась при падении. Кровь.
Я закрыл заметки. Положил телефон на стол. Чайник давно выключился.
Меня мутило.
Она писала не всё. Это был не дневник. Это был журнал повреждений, который ведут для будущего суда. Или для моего пробуждения. Или просто чтобы не сойти с ума — фиксировать реальность, когда тебя убеждают, что ты всё придумываешь.
Я вспомнил, как два месяца назад мать рассказала мне, что Оксана “сама пролила на себя суп”. Я тогда ещё подумал: как можно пролить на ногу горячий суп, если ты сидишь за столом? Но мать так убедительно качала головой, так сочувствовала “неуклюжести” моей жены…
Я поверил за три секунды.
Потому что проще было поверить.
Глава 3. Ночные звонки
Я не спал до трёх ночи. Лежал на диване в гостиной, чтобы не тревожить Оксану, и слушал тишину квартиры. Раньше я никогда не замечал, сколько звуков в нашем доме. Холодильник гудит. Трубы пощёлкивают. За окном — редкие машины. А на кухне снова этот капающий кран.
Раз в полчаса. Кап. Кап. Кап.
Мне хотелось пойти починить его прямо сейчас, но я боялся шуметь. Оксана наконец уснула, и её сон был важнее.
Телефон завибрировал.
Мама. Она писала, а не звонила — видимо, понимала, что голос я не возьму.
“Ты выгнал меня из дома. Я сижу у подъезда и не знаю куда идти. Ночью на улице холодно”.
Я перечитал сообщение три раза.
Что-то внутри сжалось. Не потому, что я поверил — я не поверил. А потому, что понял: она будет давить. Она умеет это делать виртуозно, как настройщик рояля — по одной чёртовой струне за раз, добиваясь нужного тона.
“Мама, я вызвал тебе такси до тёти Наташи. Оно приехало полчаса назад. Не надо сидеть у подъезда”.
Ответ пришёл через минуту:
“Я не поехала. Мне стыдно перед сестрой. Она будет задавать вопросы”.
“А мне стыдно перед женой, у которой разбита губа. Спокойной ночи”.
Она больше не писала. Только лайкнула сообщение — не знаю зачем, может, машинально.
Лёг на спину, уставился в потолок.
Мы прожили с матерью вдвоём почти двенадцать лет. Отец умер, когда мне было девять — сердце остановилось прямо за рулём. Мать после этого ни с кем не встречалась всерьёз, посвятила себя мне. Я был всем её смыслом, её проектом, её главной и единственной ролью.
Она шила мне костюмы на школьные праздники, приходила на все собрания, проверяла уроки, водила на плавание, кормила по расписанию и лечила до того, как я успевал заболеть. Она знала обо мне всё. А я в ответ чувствовал то, что положено чувствовать сыну: благодарность, тепло, желание защитить её от одиночества.
И когда я женился, это было нормально, что мать хочет быть рядом. Нормально, что она переживает. Нормально, что даёт советы.
Но где-то между “помочь с ремонтом” и “пожить немного, пока всё устроится” прошло три года. И всё это время я убеждал себя, что конфликты между женой и матерью — обычное дело. Что невестки вечно не ладят со свекровями, это вечная история, просто нужно время, терпение, разговоры.
А Оксана тем временем вела учёт.
Я встал и пошёл на кухню. Налил воды. Посмотрел на кран.
Кап.
Надо срочно починить.
Глава 4. Утренняя правда
Оксана вышла из спальни около десяти. Я к тому времени успел сходить в магазин и приготовить завтрак: овсянку, тосты, нарезал сыр и яблоко. Раньше я так делал по выходным, но сегодня не был уверен, что она вообще захочет есть.
Она остановилась в дверях кухни, обняв себя за плечи. На ней была моя старая футболка, которая до беременности доходила ей почти до колен, а теперь едва прикрывала живот. Лицо припухшее, под глазом начало проступать синеватое пятно — я не заметил его вчера, но удар, видимо, прошёл чуть выше скулы.
— Доброе утро, — сказал я.
Она не ответила. Медленно дошла до стола, села.
— Голова болит.
— Принести ибупрофен?
— Мне нельзя.
— А, да. Забыл.
Она взяла тост, посмотрела на него и положила обратно.
— Я не голодна.
— Оксан, тебе нужно поесть. Хоть немного.
— Мне нужно, чтобы меня не трогали. Хотя бы сегодня.
Я сел напротив.
— Прости.
Она подняла глаза. В них не было ни злости, ни обиды — просто усталость, глубокая, как дно колодца.
— За что конкретно?
— За всё. За то, что не замечал. За то, что верил не тебе. За то, что она вообще жила с нами.
Оксана повертела в руках кусочек сыра.
— Знаешь, что самое страшное, Андрей? Я уже почти привыкла.
— К чему?
— К тому, что это моя жизнь. Что у меня есть работа, которая мне нравится, муж, которого я люблю, квартира, в которую я вложила все свои деньги, и… такой вот нюанс. Свекровь, которая бьёт меня по лицу. И это уже стало частью нормального расписания, понимаешь? Проснулась, поела, получила затрещину, пошла работать.
Она положила сыр обратно на тарелку.
— А вчера я лежала на полу и думала: “Ну всё, Андрей увидел, теперь он будет думать, что я специально это подстроила”.
— Подстроила? — я не поверил своим ушам. — С разбитой губой? На седьмом месяце?
— Ага. Твоя мать очень умеет поворачивать всё так, что жертва выглядит манипулятором, а она — несчастной старой женщиной, которую довели.
Она помолчала.
— Ты вчера спросил, почему я не сказала. Так вот. Я пробовала. Три раза. Просто ты не услышал.
— Когда?
— Первый раз — в январе. Я сказала, что не хочу, чтобы Людмила жила с нами, что мне тяжело, что она постоянно цепляется. Ты ответил: “Потерпи, она же помогает”.
— Оксан…
— Второй раз — в феврале. После ожога. Я сказала, что больше не могу. Ты ответил: “Мама говорит, это был несчастный случай, она переживает”.
— Но я не знал, что она…
— Третий раз — в прошлом месяце. Я прямо сказала: “Андрей, твоя мать распускает руки”. А ты… ты помнишь, что ты сделал?
Я не помнил.
— Ты засмеялся. Сказал: “Ну ты скажешь тоже, распускает руки. Она тебя обожает, просто характер у неё сложный”.
Она смотрела мне прямо в глаза, и я не мог отвернуться.
— После этого я перестала пытаться.
Я открыл рот. Закрыл. Слова не находились.
Она права. Она была права во всём, и от этого становилось так тошно, что хотелось провалиться сквозь стул, сквозь пол, сквозь все девять этажей вниз.
— Я идиот, — сказал я.
— Не идиот. Ты просто её сын. Это сильнее.
— Но я выбираю быть твоим мужем. И отцом нашей дочери.
Оксана долго молчала. Потом накрыла мою руку своей ладонью — худой, с тонкими синими венами.
— Андрей, я устала. Не знаю, сколько ещё во мне сил. Если она вернётся, я уеду к маме в Хмельницкий. С ребёнком.
— Она не вернётся.
— Ты уже говорил.
— И на этот раз я сделаю всё, чтобы это было правдой.
Она убрала руку и встала из-за стола.
— Мне нужно полежать.
И ушла в спальню.
А я остался на кухне, глядя на нетронутый завтрак и размышляя, что делать с человеком, который растил меня двадцать семь лет и ломал жизнь моей жене как минимум шесть месяцев.
Глава 5. Тётя Наташа
Днём позвонила тётя Наташа — мамина младшая сестра. Я как раз смотрел в интернете, как правильно заделывать прокладку в смесителе, и параллельно думал, что мне делать с матерью.
— Андрейка, привет. Твоя мать у меня.
— Знаю.
— Она рассказала, что случилось.
— И что она рассказала?
Тётя Наташа замялась.
— Ну, говорит, вы поругались, что Оксана на неё набросилась, а она только защищалась…
— Стоп. Оксана на неё набросилась? — я даже засмеялся, как-то нервно и совсем невесело. — Тёть Наташ, Оксана на седьмом месяце беременности. У неё разбита губа и синяк под глазом. А мать вчера держала её за волосы на полу.
В трубке — пауза.
— Андрей, я не знаю, кому верить. Ты же знаешь свою мать — она бы никогда…
— Я видел своими глазами.
— Может, ты что-то неправильно понял?
Я закрыл глаза и досчитал до пяти.
— Тёть Наташ, я правильно понял, что твоя сестра, моя мать, била мою беременную жену. По лицу. Неоднократно. И Оксана вела записи, потому что боялась, что никто ей не поверит.
Тётя Наташа вздохнула.
— Она вчера всю ночь плакала. Давление под двести.
— Пусть вызовет врача.
— Ты чёрствый, Андрей.
— Возможно. Но не больше, чем тот, кто бьёт беременную.
Я сбросил звонок. Руки тряслись.
Впервые за двадцать семь лет я позволил себе злиться на мать по-настоящему. Не раздражаться, не спорить из-за мелочей, а именно злиться — густой, вязкой злостью, которая поднимается откуда-то из живота.
В детстве я не мог себе этого позволить. Мать была для меня святым. Она жертвовала собой, она была одна против всего мира, и мир этот был к ней жесток. Я рос с чувством, что должен быть благодарным, а злость на мать — это предательство.
Но сейчас, сидя на кухне с телефоном в руке, я впервые подумал: а что, если я всю жизнь исполнял не свою роль, а её сценарий?
Потом пришло сообщение от сестры.
Лера — моя младшая сестра, ей двадцать три. Она живёт отдельно с парнем, с матерью отношения у неё всегда были натянутые. Теперь я, кажется, начал понимать почему.
“Андрей, мне мама написала, что ты выгнал её из дома. Это правда?”
Я набрал:
“Да”
Лера ответила сразу:
“Наконец-то. Я боялась, что ты никогда не прозреешь.”
Я уставился в экран.
“Ты знала?”
“Я подозревала. Оксана пару раз звонила мне в слезах. Но я не могла вмешиваться, потому что мама и так меня ненавидит. Прости.”
Мне стало холодно.
“Почему ты мне не сказала?”
“А ты бы поверил? Серьёзно? Ты же всегда её защищаешь.”
Я не ответил, потому что ответ был очевиден. Снова этот ответ — нет, не поверил бы.
Лера добавила:
“Мама живёт у тёти Наташи и всем рассказывает, что Оксана её довела. Что она всего раз её оттолкнула. Что ты выбрал жену вместо родной матери.”
“Пусть рассказывает.”
“А ты уверен, что Оксана в безопасности? Мама не из тех, кто сдаётся.”
Я перечитал сообщение дважды.
Она права. Мать не сдаётся.
Глава 6. Замки
В тот же вечер я позвонил мастеру и поменял все замки в квартире.
Оксана смотрела на это из спальни, не выходя. Она не спрашивала, что я делаю, — слышала дрель и, кажется, всё понимала. Иногда я ловил её взгляд через открытую дверь: она сидела на кровати, поджав ноги, и гладила живот.
Мастер закончил к семи. Я получил три новых ключа, один оставил себе, два положил на полку в прихожей.
— Готово, — сказал я, заглянув в спальню. — Больше ни у кого, кроме нас, ключей нет.
Оксана кивнула.
— Она может прийти, когда тебя не будет дома.
— Я поменяю и домофон, если нужно. И камеру поставлю.
— Камеру?
— В коридоре. И глазок с записью. Чтобы если что — были доказательства.
Она посмотрела на меня как-то странно. Будто впервые видела.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно.
— Андрей, я не хочу жить в осаде.
— А я не хочу, чтобы ты боялась открыть дверь.
Она помолчала.
— Мне надо, чтобы ты понимал: я не против твоей матери вообще. Я не хочу, чтобы ты с ней рвал отношения. Но она не должна жить с нами. И она не должна приходить без предупреждения. И она не должна…
— Оксан.
— Что?
— Я всё понимаю. И я уже всё решил.
Она опустила глаза.
— Прости, я просто… я не верю, что это закончилось.
— А это не закончилось, — сказал я. — Это только началось.
Я присел рядом с ней на кровать.
— Мне нужно понять, как мы будем с ней общаться дальше. Но сначала — ты и наша дочь. Всё остальное потом.
Оксана всхлипнула — тихо, как будто боялась, что её услышит кто-то ещё.
— Я так устала, Андрей. Я каждую ночь лежу и думаю: а вдруг она придёт к дверям спальни? А вдруг она будет стоять там и просто ждать?
— Почему ты не закрывала дверь?
— У нас не было замка в спальне. И я боялась, что она поймёт, что я боюсь, и сделает что-то хуже.
Я обнял её. Она вздрогнула — снова эта проклятая дрожь — но не отстранилась.
— Завтра поставлю замок в спальню, — сказал я тихо. — И глазок. И камеру. Всё, что нужно.
Она уткнулась лицом в моё плечо и заплакала.
Мы сидели так очень долго, и я впервые за много месяцев чувствовал, что она действительно рядом. Не где-то внутри себя, не за стеной страха, а здесь, рядом, слышно как дышит.
Глава 7. Камера и другие новости
Утром я заказал с установкой видеоглазок с записью на облако и камеру в коридор. Мастер приехал через два дня. Оксана всё это время почти не выходила из спальни, спала много, ела мало. Я звонил врачу — нашему гинекологу, Елене Викторовне, — и объяснил ситуацию без подробностей.
— Стресс на позднем сроке — это серьёзно, — сказала она. — Если не удастся стабилизировать состояние, придётся класть на сохранение.
— Я делаю всё, что могу.
— Следите за давлением. Если начнутся отёки или головные боли — сразу вызывайте скорую.
Я записал в телефон: “тонометр”, “замерять утром и вечером”.
Оксана отнеслась к камерам скептически.
— Звучит как паранойя.
— Это не паранойя. Это страховка.
— Если бы ты сказал мне год назад, что мы будем ставить камеры, потому что твоя мать…
Она не договорила.
— Я знаю. Я тоже не мог представить.
— Что твоя сестра говорит?
— Лера? Она на нашей стороне. Говорит, сама через многое прошла.
Оксана кивнула.
— Она хорошая. Жаль, что Людмила и с ней так.
— Я вчера прочитал кое-что. Про токсичных родителей. Ну, не то чтобы прочитал… скорее, начал. И знаешь, очень многое сходится.
Оксана усмехнулась.
— Андрей, ты теперь психолог?
— Нет, но…
— Тебе не нужно быть психологом. Тебе просто нужно быть на моей стороне. Один раз. До конца.
— Я на твоей стороне.
— Посмотрим.
Это “посмотрим” резануло сильнее, чем если бы она накричала.
Глава 8. Переговоры
Через неделю мать позвонила сама.
— Андрей, нам надо поговорить.
— Я слушаю.
— Не по телефону. Давай встретимся.
Я прикрыл дверь кухни и понизил голос.
— О чём говорить?
— О семье. О твоей жене. О том, как жить дальше.
— Мам, я не приду. Если хочешь — говори по телефону.
Она помолчала.
— Ты даже не даёшь мне шанса объясниться.
— Что объяснить? Что ты держала Оксану за волосы и била по лицу? Что до этого были ещё случаи? Что ты рассказывала мне, будто она сама пострадала?
— Я защищалась.
— От кого? От женщины на седьмом месяце?
— Андрей, я понимаю, что ты расстроен. Но ты же знаешь Оксану. Она умеет провоцировать.
Я закрыл глаза.
— Мам, не надо.
— Что не надо?
— Не надо сейчас. Я всё видел. Своими глазами. И записи в её телефоне я тоже видел. Даты, время, что именно ты делала.
В трубке стало тихо. Очень тихо.
— Какие ещё записи?
— Обычные. Заметки. Оксана записывала, когда и как ты её била. Полгода, мам. Полгода.
Она молчала так долго, что я подумал, не оборвалась ли связь.
— Это ложь, — сказала она наконец. — Она всё придумала. Специально вела эти записи, чтобы настроить тебя против меня.
— Зачем?
— Потому что ревнует! Потому что не может смириться, что у тебя есть я. Что я — самая близкая женщина в твоей жизни.
— Мама, ты била мою жену.
— Я её не била!
— Ты держала её за волосы. Я это видел. У неё разбита губа.
— Она упала.
— И как же она упала? — я уже почти кричал. — Как нужно упасть, чтобы разбить губу и при этом оказаться у твоих ног с твоей рукой в своих волосах?
— Ты не понимаешь…
— Всё, мам. Пока.
Я нажал отбой. Сердце колотилось где-то в горле.
Из спальни вышла Оксана, встревоженная.
— Что случилось?
— Ничего. Звонила мать. Просила встретиться.
— И что ты?
— Отказался. Не готов.
Она подошла и взяла меня за руку.
— Ты выглядишь хуже меня.
Я выдавил улыбку.
— Просто устал.
— Я знаю. Иди сюда.
Она обняла меня — неуклюже, из-за большого живота между нами, — но крепко.
— Спасибо, — прошептала она.
— За что?
— За то, что не поехал.
Я уткнулся носом в её макушку. От волос пахло её шампунем — ромашкой.
— Я больше не оставлю тебя с ней.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Я впервые за долгое время не чувствовал, что это обещание пустое.
