Сначала было тихо. Так тихо, что я слышала, как в ванной капает кран — его ещё с вечера надо было подкрутить, да всё руки не доходили.
Потом в трубке что-то щёлкнуло, и я поняла, что Андрей всё ещё там, на том конце. Дышит. Ждёт.
— Мам? — позвал он. Голос сел. — Что значит «уже»?
Свекровь молчала. Я прям представила, как она стоит в дверях их квартиры — в халате, с этим своим серым платком на плечах, руки в карманах. Она всегда так стояла, когда хотела что-то сказать и не решалась.
— Мам, — повторил он. — Где Олена?
— Уехала.
— Куда?
— Андрюш, ты не кричи. Я тебе сейчас всё скажу, только ты не кричи.
Он не кричал. Он вообще, по-моему, дышать перестал.
— Она ночью улетела. Я такси вызывала. Сама. Она не хотела, чтоб ты знал.
— Куда улетела? Куда, мама?!
— В Новосибирск. К брату. Она сказала, что ей нужно время. Что она не хочет тебя видеть. И знаешь… — тут свекровь запнулась, и я услышала, как она переложила телефон из одной руки в другую, — я ей верю. Я ей, Андрей, верю больше, чем тебе. Ты вчера при людях её ударил. При всех. Я не знаю, что там у вас с этой Ларисой, но я знаю одно: моя невестка вчера ушла из дома в одном платье. Без куртки. Ночью. И не вернулась. А ты приехал утром с цветами. Красиво, ничего не скажешь.
— Мам, ты не понимаешь…
— Это ты не понимаешь, — перебила она. Голос у неё стал жёсткий, как в те годы, когда она одна тащила его и его сестру. — Ты её не просто ударил. Ты её вычеркнул. У всех на глазах. А теперь цветочки привёз. Ну кто ты после этого?
Он что-то пробормотал — я не разобрала.
Потом послышался шорох, будто он сел. Прямо на пол в подъезде, наверное. Или на ступеньки. Я прямо увидела его: в этом своём дорогом пальто, с букетом, который уже начал вянуть, потому что он продержал его в машине всю ночь, пока ехал из другого города.
— Она хоть записку оставила? — спросил он тихо.
— Оставила. На кухонном столе. Под чашкой.
— Что там?
Свекровь помолчала.
— Ты правда хочешь, чтоб я тебе это по телефону прочитала?
Он не ответил. Я поняла, что он кивнул.
И она прочитала. Медленно, по слогам, будто каждое слово резало ей язык.
«Андрей, я не сумасшедшая. Я всё видела. Я просто устала. Не ищи меня. Олена».
Три предложения. Ни одного лишнего слова.
Я сидела на полу своей съёмной квартиры в Новосибирске, прижав телефон к уху, и слушала, как мой муж — уже почти бывший — плачет в подъезде собственной матери. Тихо так, без всхлипов. Просто сопит и не может вдохнуть нормально.
А я не чувствовала ничего.
Ну, то есть я думала, что буду чувствовать. Что будет больно, или злорадство, или хотя бы облегчение. Но было пусто. Как в той чашке, которую я оставила на столе. Дно, стенки, и всё.
Я отключила звук, положила телефон экраном вниз на подоконник и пошла на кухню. Брат уже ушёл на работу, оставил мне чайник на плите и записку: «Не забудь поесть. И не думай, что ты всем обязана. Ты никому ничего не должна».
Он у меня хороший. Младше на четыре года, а голова на месте. Когда я ночью позвонила ему с аэропорта, он даже не спросил «что случилось». Просто сказал: «Диктуй рейс, я встречу». И всё. Никаких «я же говорил», «а я предупреждал». Просто встретил, привёз, налил чай, постелил в маленькой комнате, где стоят лыжи и коробки с книгами.
Я села за стол, налила себе чай. Он был уже холодный. Я всё равно выпила.
И тут позвонила Лариса.
Ну, то есть не Лариса. Номер был незнакомый, я сначала хотела сбросить. Но что-то дёрнуло. Я взяла.
— Олена? — Голос такой приторный, с этими интонациями, которые она, видимо, считала светскими. — Это Лариса. Не сбрасывай, пожалуйста. Мне нужно тебе кое-что сказать.
Я молчала.
— Андрей сейчас у матери. Он в ужасном состоянии. Я не знаю, что ты ему сказала, но…
— Я ему ничего не говорила.
— …но он просто невменяемый. Он сорвался на мне. Понимаешь? Он кричал, что это я во всём виновата. Что я специально всё подстроила.
— А ты не подстроила?
Пауза. Долгая. Я услышала, как она закурила. Щёлкнула зажигалка.
— Знаешь, что самое смешное? — сказала она наконец. — Я действительно не планировала. Ну, то есть я хотела, чтобы ты увидела. Но не так. Не с этим дурацким вином. Я просто… я не знаю. Я думала, ты устроишь сцену, он разозлится, вы поругаетесь. А он тебя ударил. Я, честно, не ожидала.
— Зачем ты мне это говоришь?
— Потому что я не хочу, чтобы ты думала, будто я какая-то злодейка. Я не злодейка. Я просто хотела быть с ним. А ты мешала.
Я усмехнулась. Не потому что смешно. Просто больше нечем было ответить.
— Ларис, — сказала я. — Ты сейчас сидишь и куришь на балконе его квартиры?
Молчание.
— Я так и думала. Знаешь, что я тебе скажу? Он через неделю приедет к тебе с цветами. И скажет, что ты была права, а он дурак. И ты поверишь. А потом он через месяц снова кого-нибудь приведёт на банкет. И снова скажет, что это ты сумасшедшая. Потому что он не умеет по-другому. Он умеет только выбирать, кто виноват. Сегодня я. Завтра ты.
Она не ответила. Только затянулась так, что я услышала, как затрещал табак.
— Я не собираюсь его возвращать, — сказала я. — Можешь забирать. Только потом не звони мне и не рассказывай, как он тебя ударил. Потому что я предупредила.
Я сбросила.
И тут меня накрыло.
Не сразу. Сначала просто руки затряслись. Я поставила чашку, но промахнулась, и она упала на пол. Не разбилась — пластиковая была. Просто отскочила и покатилась под стол.
А потом я заплакала.
Не красиво, не тихо. Я ревела так, что брат потом сказал, что слышал от лифта. Я сидела на полу, среди осколков от чашки, которой не было, и просто выла. Потому что пять лет. Пять лет я верила, что если быть достаточно терпеливой, достаточно умной, достаточно спокойной — он увидит. Он поймёт. Он оценит.
А он не увидел. Не понял. Не оценил.
Он выбрал ту, которая не задавала вопросов. Которая улыбалась и молчала. Которая не просила ужинать вдвоём в годовщину.
Я не знаю, сколько я так просидела. Час. Два. Брат пришёл с работы, увидел меня на полу, ни слова не сказал. Просто сел рядом. И сидел, пока я не перестала.
Потом он встал, налил мне воды и сказал:
— Ты знаешь, что я тебе скажу? Ты сейчас поедешь в деревню. К деду. На пару недель. Там связи почти нет, интернета тоже. Ты там починишь забор, покормишь кур, почитаешь книжки. И никто, слышишь, никто тебе не будет звонить и спрашивать, как ты себя чувствуешь. Потому что там просто не ловит.
Я подняла на него глаза.
— У деда же медведь во дворе ходит. Он сам говорил, что в прошлом году видел.
— Ну и что. Дед его знает. Он его не тронет. А ты заодно и про выживание в лесу что-нибудь узнаешь. Может, даже встречу с медведем переживёшь, если повезёт.
Я фыркнула. Сквозь слёзы, но фыркнула.
— Смешно тебе.
— Мне не смешно. Мне тебя увезти надо. Пока ты тут сидишь и слушаешь эту Ларису. Кстати, — он кивнул на телефон, — она ещё звонила?
— Звонила.
— Ну вот. Ты её заблокируй. И Андрея тоже. На пару недель. Не потому что ты слабая. А потому что тебе надо перестать слышать их голоса. Иначе ты никогда не поймёшь, чего хочешь ты сама.
Я посмотрела на телефон. Экран мигал — ещё одно сообщение. От Андрея.
«Я знаю, ты меня слышишь. Позвони. Давай поговорим. Я всё исправлю».
Я не стала читать дальше. Заблокировала. Обоих.
И знаете что? Стало легче. Не сразу, не как в кино. Просто стало чуть-чуть тише.
Брат ушёл спать, а я осталась на кухне. Заварила новый чай — на этот раз горячий. Села у окна. За окном шёл снег, хотя был уже апрель. Хлопья падали на подоконник и таяли.
Я подумала: а ведь это реальная история из жизни. Не придуманная. Не из книжки. Просто моя. И я не знаю, чем она закончится. Может, разводом. Может, чем-то ещё. Но я точно знаю, что она не закончится так, как он хочет. С цветами и извинениями.
Потому что цветы вянут. А то, что он сделал вчера, — не вянет.
На следующий день я собрала рюкзак, купила билет на автобус и поехала к деду. В деревню, где нет связи. Где медведь ходит вокруг забора. Где дед разводит кроликов и говорит с ними по утрам.
Я не знала, что буду там делать. Но я знала, что не буду сидеть в четырёх стенах и ждать, пока он снова постучит в дверь.
А ещё я знала, что у деда живёт пёс. Старый такой, лохматый. Он меня не любит. Рычит, когда я приезжаю. Но дед говорит, что он просто ревнует. Что он однажды деда от волков спас. Ночью проснулся, услышал и начал лаять так, что волки ушли.
И вот про преданность животных я тогда ничего не думала. Просто ехала. И смотрела в окно.
А в это время Андрей стоял в офисе и смотрел на пустое место за столом, где раньше сидела я. И, наверное, думал, что я вернусь. Что я всегда возвращалась.
Но я не вернулась.
Дед встретил меня на остановке. Автобус туда ходит два раза в неделю, и если бы я опоздала, то шла бы пешком километров семь по разбитой дороге. Но я успела.
Он стоял у своей старой «Нивы» — серой, с ржавым пятном на заднем крыле — и курил. Увидел меня, выбросил сигарету в снег, растоптал.
— Ну, — сказал он. — Приехала.
И всё. Никаких «что случилось», «как ты», «почему одна». Он просто открыл багажник, забрал мой рюкзак и кивнул на заднее сиденье.
В машине пахло бензином и собаками. На заднем сиденье лежало сено — дед, видимо, ездил за кормом для кроликов. Я села прямо на него. Сено кололось через джинсы, но мне было всё равно.
— Дед, — сказала я, когда мы выехали на грунтовку. — Я, наверное, надолго.
— Ну и живи, — ответил он. — Дом большой. Места хватит.
Он не спросил про Андрея. Вообще ни слова. Будто я просто приехала в гости, как в детстве. Хотя он всё понимал. Он вообще всегда всё понимал, просто не считал нужным говорить.
Дорога до деревни — минут сорок. Я смотрела в окно. Снег лежал ещё местами, в низинах, но солнце уже пригревало, и в воздухе пахло весной. Мокрой землёй, навозом, дымом от чьей-то печки.
Когда мы подъехали к дому, я увидела того самого пса. Он лежал на крыльце, положив голову на лапы. Старый, чёрно-белый, с седой мордой. Увидел меня — и зарычал. Тихо так, из глубины груди.
— Цыц, — сказал дед. — Свои.
Пёс не перестал рычать. Просто чуть приподнял голову и смотрел на меня, как на чужого.
— Он меня так и не полюбил, — сказала я.
— Он никого не любит, кроме меня. И то — по настроению. Но ты не бойся. Он не кусает. Только пугает.
Я не боялась. Мне было всё равно. Я вообще в те дни мало чего боялась. Как будто внутри что-то отключилось. Кнопка какая-то.
Дом у деда старый. Бревенчатый, с низкими потолками и скрипучими половицами. Печка топится дровами, вода — из колодца. Туалет на улице. Интернета нет. Связь ловит только на горке за огородом, и то если повезёт.
Я занесла рюкзак в маленькую комнату, где раньше спала мама, когда была жива. На стене висел её портрет — чёрно-белый, ещё школьный. Я долго на него смотрела. Потом отвернулась и начала разбирать вещи.
Первые два дня я просто спала. Дед не трогал. Он вообще не трогал меня. Уходил с утра по хозяйству, возвращался к обеду, ставил на стол кастрюлю с супом и уходил снова. Я ела, мыла посуду, ложилась обратно.
На третий день он сказал:
— Хватит дрыхнуть. Пойдём, забор чинить.
Я не стала спорить. Надела его старые сапоги, телогрейку и пошла. Мы чинили забор до вечера. Я держала доски, пока он прибивал. Молчали. Только молоток стучал.
К вечеру я так устала, что еле дошла до дома. Руки не разгибались. Спина ныла. Но в голове впервые за долгое время стало тихо. Не пусто, а именно тихо. Как будто ветер стих.
За ужином дед сказал:
— Завтра кроликам корм давать будешь. И кур покормишь. Я в город поеду, за запчастями.
— А пёс?
— А что пёс?
— Он меня одного оставит?
Дед усмехнулся.
— Он тебя не тронет. Я ему сказал.
Я не поверила. Но утром, когда дед уехал, пёс действительно не тронул. Он лежал на своём месте, смотрел, как я иду к крольчатнику, но не рычал. Просто смотрел.
Я насыпала кроликам корм, налила воду. Потом пошла к курам. Куры у деда наглые, лезут под ноги, кудахчут. Я рассыпала зерно, и они набросились, как будто неделю не ели.
А потом я увидела, что калитка в огороде открыта. Не то ветром, не то дед забыл закрыть. Я пошла закрывать — и остановилась.
За забором, метрах в двадцати, стоял медведь.
Не большой. Молодой, наверное. Бурый, с тёмной мордой. Он стоял на задворках, у старой яблони, и смотрел прямо на меня.
Я не помню, как дышать. Помню, что руки опустились сами. Ведро упало на землю и покатилось.
Медведь не двинулся. Просто стоял и смотрел. И я стояла.
Не знаю, сколько это длилось. Секунду? Минуту? Мне показалось — целую вечность.
А потом пёс залаял. Он выскочил откуда-то сбоку, из-за сарая, и залаял так, что у меня в ушах зазвенело. Медведь вздрогнул, повернулся и медленно ушёл в лес. Не побежал. Просто ушёл. Как будто ему надоело.
Пёс ещё немного полаял ему вслед, потом замолчал. Подошёл ко мне. Сел рядом. И посмотрел на меня. Впервые — не как на чужого.
Я села на землю. Прямо там, у калитки. Ноги не держали. Пёс подошёл ближе и ткнулся мне в плечо мокрым носом.
Вот тогда я и поняла, что такое преданность животных. Не в книжках, не в фильмах. А вот так — когда старый пёс, который тебя не любит, выходит из-за сарая и защищает. Не потому что должен. А потому что дед сказал: «Свои».
Вечером вернулся дед. Увидел меня на крыльце, с псом у ног, и ничего не сказал. Только посмотрел внимательно. Потом зашёл в дом, вынес бутылку водки и две стопки.
— Ну, — сказал он. — За знакомство с местными.
Я засмеялась. Впервые за много дней.
Мы выпили. Дед рассказал, что этот медведь ходит тут с прошлого года. Что он не опасный, просто молодой и любопытный. Что прошлой осенью он задрал двух овец у соседа, но людей не трогает.
— А если тронет? — спросила я.
— А если тронет, — сказал дед, — тогда пёс его порвёт. Или я. Или ты. Кто первый успеет.
Он сказал это так просто, без пафоса. Будто речь шла о том, кто первым пойдёт закрывать калитку.
Я посмотрела на пса. Он спал у печки, свернувшись клубком. Старый, лохматый, с седой мордой. И я подумала: а ведь я ему тоже теперь «своя». Он это сегодня доказал.
В ту ночь я спала без снов. Впервые за всё время. И утром, когда проснулась, первым делом пошла проверить калитку. Закрыла. Потом покормила кроликов, кур и пса. И села за стол рядом с дедом.
— Ну что, — сказал он. — Жить будешь?
— Буду, — ответила я.
И это была правда. Я не знала, что будет дальше. Не знала, вернусь ли в город. Не знала, что скажу Андрею, если он вдруг появится. Но я знала, что здесь, в этом старом доме, с этим старым псом и этим старым дедом, я наконец-то могу дышать.
А в это время в городе Андрей сидел в пустой квартире и смотрел на телефон. Он звонил мне двенадцать раз. Оставлял сообщения. Писал, что всё понял, что хочет поговорить, что готов на всё.
Но я не отвечала. Потому что связи на горке не было. А может, потому что не хотела.
Он не знал, где я. Он не знал, что я видела медведя. Он не знал, что старый пёс, который меня не любил, теперь спит у моей кровати.
Он вообще многого не знал.
А я впервые за пять лет не думала о том, что он там себе представляет. Я просто жила. Кормила кур. Чинила забор. Смотрела на лес.
И ждала, что будет дальше.
