Короче, дальше было совсем не до разговоров. Свекровь начала сползать по стенке, хватаясь за грудь. Лицо у неё стало какого-то серого цвета, и она всё повторяла: «Тарасик, Тарасик…» А Тарас лежал на полу возле камина, и одна нога у него была как-то неестественно подвернута.
Я сначала подумала, что он просто спектакль устроил. Ну, чтобы внимание переключить. Знаете, бывает такое у людей. Особенно когда им сказать нечего. Но тут он даже не пошевелился. Галина Петровна начала оседать, и я поняла, что это всё, это не притворство. Вернее, у неё-то может и притворство, а вот у него, похоже, нет.
Я крикнула родственникам, чтобы вызвали скорую, но эти все сидели как замороженные. Кто-то за столом уронил вилку, кто-то просто смотрел на меня такими глазами, как будто это я довела человека. Знаете, этот ужасный взгляд — когда виноват не тот, кто орал и бросал в огонь чужие документы, а тот, кто не стал молчать.
В общем, скорую вызвала я сама. Пока набирала номер, Галина Петровна нашла в себе силы. Она вдруг перестала хвататься за грудь и как закричит на меня:
— Доигралась! Довольна? Вот чего ты добилась, дрянь такая!
Родственники зашевелились. Двоюродная сестра Тараса, которая вообще весь вечер сидела с таким лицом, будто её сюда затащили силой, начала отпаивать Галину Петровну каким-то корвалолом, который та, как обычно, принесла с собой в сумке. Дядя Тараса помог мне перевернуть его на бок. Ну, как помочь — он больше причитал и вздыхал, а переворачивала я сама. Тарас тяжёлый, но я справилась.
Пока ждали врачей, я стояла у окна. Звонила маме. Не знаю зачем, просто набрала её номер. Она, конечно, всё поняла по голосу, хотя я сказала только: «Мама, у нас тут ЧП». Мама — человек спокойный. Спросила, что случилось, потом спросила, жива ли я. Я ответила, что да. Она сказала: «Собери документы, хотя бы паспорт. И не оставайся там одна». И всё. Больше ничего не сказала. У нас в семье не принято задавать лишних вопросов, когда и так всё ясно.
Скорая приехала минут через двадцать. За это время Галина Петровна успела трижды обзвонить каких-то своих подруг и всем рассказать, что невестка довела её сына до сердечного приступа. Я слышала её голос из соседней комнаты, такой театрально-плачущий. Врачам она тоже сказала, что у Тараса сердце. Но фельдшер, который его осматривал, посмотрел на меня поверх очков и спросил:
— Женщина, а у него с головой всё в порядке? Вы ему что, сообщили, что дом продали?
Я даже не знала, что ответить. Потому что по сути — почти.
Когда Тараса начали приводить в чувство, он открыл глаза и первым делом спросил:
— Где Оксана?
Я стояла рядом. Он увидел меня, и в глазах у него было что-то такое, что я даже не могу описать. Не злость, не страх. Скорее, такое растерянное непонимание. Как будто он рассчитывал, что я брошусь его спасать, плакать, откажусь от своих слов. А я просто стояла и смотрела. И он, видимо, понял, что это уже не его Оксана. Вернее, не та Оксана, которую он привык видеть.
Ему стало лучше минут через пятнадцать. Он сидел на диване, пил воду, и мать суетилась вокруг него. Врачи сказали, что это была не сердечная проблема, а сильный спазм. Ну, или нервный срыв. Словом, ничего смертельного. Я стояла в дверях гостиной и смотрела, как всё это происходит. На каминной решётке лежал чёрный скомканный кусок — то, что осталось от диплома. Красная корочка сгорела почти полностью, остался только кусок обложки с буквой «Д».
Я повернулась к мужу и сказала:
— Знаешь, за что ты сжёг? За то, что я выбрала не только тебя. За то, что у меня есть что-то своё.
Он не ответил. Просто смотрел в пол.
Галина Петровна опять начала что-то про «порядочную женщину», но тут я её перебила. Даже не кричала, просто спокойно попросила её замолчать. Сказала ей, что она уже сделала достаточно для нашей семьи. И если она ещё раз откроет рот в моём доме, я вызову полицию. Не знаю, за что именно, но слово сработало. Она замолчала.
Когда скорая уехала, а родственники начали расходиться, в квартире стало очень тихо. Тарас сидел на кухне. Я вошла и налила себе чай. Обычный такой бытовой момент, только на плите стояла нетронутая еда, а на столе валялись бумажные салфетки, которые кто-то скомкал.
— Ты серьёзно? — спросил он хриплым голосом.
— Насчёт чего?
— Насчёт документов. Насчёт того, что ты всё записала.
Я поставила кружку на стол, и она стукнула громче, чем нужно.
— А ты серьёзно сжёг мой диплом?
Он потёр лицо ладонями. Я впервые за вечер увидела, что у него дрожат руки. Он стал говорить, что просто вспылил, что мать его доводит, что он устал, что на работе проблемы. Это была реальная история из жизни, которую не расскажешь первому встречному, но я слушала всё это и понимала — он опять делает меня виноватой. Только теперь через жалость.
Я не стала спорить. Просто сказала:
— Я ухожу к маме. Не навсегда, не пугайся. На несколько дней. Потом решим, что делать.
— С чем решим?
— С квартирой, с Мишкой, с разводом.
Слово «развод» прозвучало как-то слишком громко. Тарас встал, подошёл к окну, повернулся спиной. Я стояла у двери. Он сказал:
— Я не дам тебе развод. У нас ребёнок.
— Вот именно, — сказала я. — У нас ребёнок. Который вчера спросил, почему папа сжёг мамину книжку.
Он резко повернулся.
— Он видел?
— Нет. Но слышал, как ты кричал. И как бабушка кричала. И как ты упал. Ему пять лет, Тарас. Он всё слышал.
Мы замолчали. Вода в чайнике остыла, я так и не выпила свой чай. Пошла в спальню, собрала сумку. Долго не могла найти зарядку для телефона, потом вспомнила, что оставила её на кухне. Вернулась — Тарас стоял у камина и смотрел на сгоревший диплом. Не обернулся, когда я вошла. Я забрала зарядку и ушла.
У подъезда села в машину и минут пять просто сидела. Включила печку, хотя на улице было не то чтобы холодно. Посмотрела на свои руки. Пальцы спокойные. Хотя внутри всё дрожит.
Позвонила подруге. Даже не знаю почему. Она работает ветеринаром, вечно со своими историями про животных. И вот сижу я, уже глубокий вечер, и рассказываю ей про диплом, про Тараса, про свекровь, а она мне вдруг говорит:
— Оксан, ты не поверишь, но у меня на прошлой неделе встреча с медведем была. Правда, на выезде, не у нас. Короче, история просто жуть, но именно от животных я в последнее время вижу больше преданности, чем от людей.
И тут меня как-то отпустило. Я начала смеяться. Прямо истерично, до слёз. Смеялась и понимала, что надо как-то вывозить всё это. Что я не могу просто сидеть и плакать. У меня сын, у меня работа, у меня, в конце концов, есть мама, у которой я переночую. И ещё у меня есть доказательства, которые я действительно сохранила. Не для суда, нет. Для себя. Чтобы не забыть, как это было.
Вот такой получился вечер. Я не знаю, что будет дальше. Но я хотя бы не сгорела вместе с этим дипломом.
У мамы
К маме я приехала уже затемно. Она открыла дверь в халате, молча взяла у меня сумку и пошла ставить чайник. Никаких расспросов, никаких «я же говорила». Просто налила мне чай с мятой, положила на тарелку два бутерброда с сыром и села напротив.
Я сидела и смотрела в кружку. Пар поднимался, чай был слишком горячий, но я всё равно сделала глоток. Обожгла язык. Мама это заметила, но ничего не сказала. Она вообще у меня такая — умеет молчать так, что рядом с ней можно думать.
Мишка был у неё с вечера. Она забрала его из садика ещё до всего этого. Он спал в дальней комнате, и я тихонько заглянула к нему. Он раскинулся поперёк кровати, одеяло сбилось, одна нога в полосатом носке торчала наружу. Я поправила одеяло, постояла немного. Он даже не пошевелился. Дети в таком возрасте спят как убитые, и слава богу.
Потом я вышла на кухню и рассказала маме всё. Ну, почти всё. Про диплом, про крик, про то, как Тарас упал. Про то, что я сказала насчёт доказательств.
Мама слушала, помешивала ложечкой чай, хотя сахара у неё в чае не было. Это у неё привычка такая — просто крутить ложкой, когда нервничает.
— И что за доказательства? — спросила она, когда я замолчала.
Я вздохнула:
— Записи с камеры в гостиной.
Мама подняла бровь:
— У вас есть камера?
— Поставила месяц назад. Тарас не знал. Вернее, он сам хотел камеру, чтобы смотреть за Мишкой, когда мы на работе. Но потом забыл про неё. А она писала всё это время на карту памяти.
Мама хмыкнула. Потом сказала:
— Правильно сделала.
И всё. Больше мы эту тему не поднимали. Я постелила себе на диване в гостиной, потому что в комнату к Мишке не хотела идти — вдруг разбужу. Лежала и смотрела в потолок. Сна не было совсем. В голове крутилась одна и та же сцена: Тарас комкает диплом, бросает в камин, а я стою и смотрю. И вроде надо было что-то почувствовать, а я не чувствовала. Пустота какая-то.
Телефон завибрировал часа в два ночи. Сообщение от Тараса: «Ты где?» И следом ещё одно: «Нам надо поговорить. Это ненормально, уезжать ночью».
Я не ответила. Потом ещё одно: «Мама плохо себя чувствует. Ты довольна?»
Вот с этого момента меня начало трясти. Я лежала под пледом, смотрела на экран и понимала, что если отвечу — сорвусь. А если не отвечу — он засыплет меня сообщениями. Так и вышло. В четыре утра он написал: «Ты разрушила семью». В пять: «Я не хотел тебя обидеть». В шесть: «Возвращайся, Мишка скучает».
Мишка спал в соседней комнате и ничего не знал. А Тарас писал это всё, просто чтобы меня добить. Или чтобы было доказательство, что он «старался». Не знаю. Я перевела телефон в беззвучный режим и заснула только под утро, когда за окном уже начали чирикать птицы.
Разбудил меня Мишка. Он забрался на диван, сел мне на ноги и сказал:
— Мама, а почему ты спишь у бабушки?
Я открыла глаза. Пять лет, лохматый, щёки красные со сна, на пижаме какой-то динозавр. Смотрит на меня серьёзно так.
— Потому что мне захотелось ночевать у бабушки. Как у вас с садиком, бывает же ночёвка.
Он подумал.
— А папа где?
— Папа дома.
— А почему он не с нами?
Вот тут я села. Прижала его к себе, поцеловала в макушку. Сказала:
— Мы с папой немножко поругались. Бывает у взрослых. Ты не виноват, и папа тебя любит.
Он кивнул, но по глазам было видно, что он не совсем понял. Или понял больше, чем я думаю. Он вообще у нас такой — молчаливый, а потом выдаёт что-нибудь такое, что хоть стой, хоть падай.
За завтраком он ел кашу и вдруг спросил:
— Мама, а папа правда сжёг твою книжку, где ты доктор?
Я чуть ложку не выронила.
— Кто тебе сказал?
— Я слышал. Бабушка говорила тёте Наташе по телефону, что папа сжёг твою книжку, потому что ты плохо себя вела.
Мама переглянулась со мной через стол. Я сжала губы. Ребёнку пять лет, а эта женщина уже вкладывает ему в голову, что мама «плохо себя вела». Я старалась говорить спокойно, но внутри всё закипало.
— Это был не книжка, а документ, — сказала я. — Но его можно восстановить. А с папой мы разберёмся. Это наше взрослое дело, хорошо?
Он кивнул и пошёл играть. А я долго стояла у окна и смотрела, как во дворе мальчик с соседнего подъезда выгуливает огромную лохматую собаку. Собака тащила его по двору, а он смеялся. Я смотрела на них и думала о том, что подруга вчера сказала. Про преданность животных. И невольно вспомнила один случай, давний, ещё до замужества. Тогда я впервые по-настоящему поняла, что такое выживание в лесу, когда всё идёт не по плану, а рядом никого нет.
Мы с однокурсниками поехали в поход, и я отстала от группы. Глупо, по-своему. Засмотрелась на озеро, а когда обернулась — никого. И телефон сел. Тогда я провела в лесу почти сутки, пока меня не вывели. Спас меня пёс лесника, который приблудился к нашей стоянке. Я тогда впервые ощутила, что животные иногда надёжнее людей. Они не предают, не манипулируют, не обвиняют. Просто идут рядом.
Сейчас, глядя на этого дворового мальчика с собакой, я почему-то опять об этом вспомнила. И подумала, что та ночь в лесу — это реальная история из жизни, которая показала мне, что я сильнее, чем думаю. Но с людьми всё сложнее.
К полудню я позвонила адвокату. Не потому, что хотела сразу разводиться. Просто чтобы понять, как защитить себя и Мишку. Женщина на том конце провода слушала меня, задавала вопросы, а потом сказала:
— Видеозапись — это серьёзно. Только не скандальте в переписке. Всё, что вы напишете, может быть использовано. Причём не всегда в вашу пользу.
Я вспомнила сообщения Тараса. Вовремя остановилась. Решила больше не читать его месседжи. Вернее, читать, но не отвечать.
Вечером позвонила свекровь. Я не взяла трубку. Тогда она позвонила на городской мамин номер. Мама ответила, выслушала и передала мне:
— Она говорит, что ты угрожала ей. Что ты кричала и довела её до сердечного приступа.
Я аж поперхнулась.
— Я ей не угрожала. Я вообще ничего ей не говорила, кроме того, чтобы она молчала.
Мама пожала плечами:
— Знаю. Но она уже всем рассказала свою версию. Так что готовься.
Я легла спать с мыслью, что завтра надо ехать домой. Забрать документы, вещи, Мишкины игрушки. И поговорить с Тарасом без свидетелей. Так больше продолжаться не может. Но когда я закрывала глаза, передо мной опять стоял камин, пламя и чёрный скомканный кусок картона. И голос Тараса: «Сиди дома и рожай!» Так, будто я всё ещё слышу его из той гостиной.
