Ужин номер четыре
За стол в тот вечер сели как обычно — в половине седьмого. Елена уже накрывала, когда мы приехали. Кухня пахла запечённой уткой и чем-то сладким, может, грушевым десертом, я не разобрала.
Николай встретил нас в дверях, в своей неизменной клетчатой рубашке. Поздоровался, похлопал Андрея по плечу, мне кивнул. Как всегда.
— Проходите, проходите. Мать уже ждёт.
В гостиной работал телевизор — какой-то документальный канал. Я краем уха уловила, что речь шла про тайгу. Какой-то мужик с бородой рассказывал про выживание в лесу, показывал, как разводить огонь без спичек. Николай, видимо, смотрел до нашего прихода.
— О, выключи эту фигню, — сказал он Андрею. — Садимся.
Андрей щёлнул пультом и сел за стол. Я села на своё место. Сумка стояла справа, у ножки стула. Диктофон внутри был включён.
Елена разложила утку по тарелкам. Опять — Николай настоял, что сам положит мне. Побольше, с горкой. Я даже возразить не успела.
— Кушай, Наташенька. Ты совсем透明ая стала.
Слово «прозрачная» он произнёс с таким мягким сочувствием, что я на секунду почувствовала себя виноватой. Бывают же люди, которым просто нравится кормить других. Ничего в этом криминального.
Первые минут двадцать всё было нормально. Андрей рассказывал про стройку — какой-то подрядчик опять накосячил с фундаментом, пришлось переделывать. Николай кивал, задавал вопросы, Елена молча подкладывала рис.
Я ела. Чувствовала, как утка тает во рту, как от горячего чая теплеет грудь. И вдруг — будто выключатель щёлкнул.
Нет, не так. Будто кто-то медленно, но настойчиво тянул меня под воду. Сначала поплыл потолок. Потом голоса стали звучать как через вату. Я слышала, что кто-то говорит, но слова не складывались в смысл.
— Наташ? — Андрей смотрел на меня. — Наташ, ты чего?
— Мне… нужно…
Больше я ничего не помню.
Пробуждение
Очнулась я в той же гостевой комнате. На узкой кровати, под пледом с какими-то ромашками. За окном уже стемнело, хотя когда мы сели за стол, ещё светло было.
Андрея рядом не было.
Я села. Голова была ясная, но во рту — привкус металлический, как будто долго сосала медную монету. Руки чуть дрожали.
Первым делом — блузка. Три пуговицы застёгнуты не на свои петли. Ворот сдвинут влево. Я опустила глаза ниже — ремень на юбке застёгнут на другую дырку. Ту, что на два сантиметра туже.
Я не сама его затягивала. Я точно знаю, что не сама. Я вообще его не трогала — он и так сидел нормально.
Из коридора донеслись голоса. Андрей разговаривал с матерью. Что-то про дорогу, про пробки. Обычное. Будничное.
Я достала телефон. 22:14. Четыре часа. Я потеряла четыре часа.
Андрей вошёл без стука.
— О, проснулась. Ну наконец. Собирайся, поехали домой.
— Что со мной было?
— Наташ, ну сколько можно. Уснула после еды. Бывает. Ты же работала всю неделю, не спала нормально.
Он сказал это тем же тоном, каким говорит «передай соль» или «закрой окно». Ни тени беспокойства. Ни тени удивления.
Я молча встала, застегнула пуговицы правильно, поправила ремень. Сумка стояла у кровати. Я переложила её через плечо, убедившись, что диктофон всё ещё внутри.
— Пойдём, — сказала я.
Дорога
В машине было темно и тихо. Андрей включил радио — какое-то вечернее шоу, мужик с низким голосом бубнил про погоду на завтра.
Я смотрела в окно. Фонари мелькали, деревья стояли чёрными пятнами на фоне неба. Мысли в голове не складывались в нормальную картину. Они просто лежали кучей, как вещи, которые высыпали из шкафа.
— У тебя что-то с лицом, — вдруг сказал Андрей, не отрывая взгляда от дороги.
— Что?
— Не знаю. Какая-то рожица странная. Расслабься.
Я не ответила. Просто отвернулась к окну.
Когда мы доехали до дома, я вышла из машины первой, пока он ставил её на парковку. Поднялась в квартиру, скинула туфли у двери, прошла на кухню. Налияла чай, поставила его на стол.
Потом достала диктофон из сумки.
Маленький, чёрный, с маленьким экранчиком. Индикатор записи мигал красным. Я нажала «стоп». Запись шла шесть часов сорок три минуты.
Палец завис над кнопкой «play».
Андрей зашёл в квартиру. Хлопнула дверь. Звук ключей, которые он бросил на тумбочку в прихожей — привычный, отработанный звук, я его слышала сотни раз.
— Наташ, ты чай будешь? — крикнул он из коридора.
— Нет.
— Ну и зря.
Он прошёл в ванную. Включилась вода. Дверь закрылась.
Я надела наушники. Один, чтобы вторым ухом слышать квартиру.
Нажала «play».
Семь секунд
Сначала — шум. Шорох, скрип стула, далёкий голос телеведущего из гостиной. Потом Еленин голос, ясно и чётко:
— Коля, дай ей ещё чуть-чуть. Пусть крепче будет.
— Лена, я и так положил нормально. Не переборщим.
— Ты в прошлый раз то же самое говорил.
Пауза. Слышно, как кто-то кладёт ложку на тарелку.
Потом мой голос, слабый, далёкий:
— Мне нужно… прилечь.
Андрей: — Пойдём, я отведу.
Скрип стульев. Шаги. Гостевая комната — дверь открывается, закрывается. Мягкий звук — меня укладывают на кровать.
Тишина. Минута. Две. Три.
Потом шаги. Нет, не шаги. Шаг. Один. Тихий. Крадущийся. И голос, который я узнала мгновенно, потому что слышала его каждый день.
Нет. Не Андрей.
Голос Елены.
— Спит. Хорошо.
И ещё один голос. Ближе к диктофону, будто человек наклонился.
— Сколько у нас времени?
Это был Николай.
— Часа два точно, — ответила Елена. — Может, три.
Дальше я услышала звук, от которого у меня похолодело внутри. Скрип кровати — моей кровати, на которой я лежала без сознания. И шорох ткани.
Кто-то поправлял на мне одежду.
Нет — кто-то возился с моей одеждой. Расстёгивал. Застёгивал.
Я выдернула наушник.
Андрей в ванной всё ещё лил воду. Или делал вид, что лил.
Я сидела на кухне, передо мной остывал чай, а в голове крутилось одно: я слышала голос свёкра, который спрашивал, сколько у них времени. Время на что? На что они делали со мной, пока я лежала без сознания?
Руки тряслись. Я вставила наушник обратно и перемотала.
Дальше на записи — сорок минут тишины. Потом голос Николая, совсем близко, почти шёпотом:
— Снимай. Только аккуратно.
И опять шорох. Долгий. Я не могу это описать без того, чтобы меня не затошнило. Длинный, тягучий звук ткани по коже.
Потом — щелчок. Металлический, тонкий. Как будто что-то маленькое открыли. Или закрыли.
И голос Елены:
— Всё. Готово. Теперь ботинки.
Что было на записи дальше
Я досидела до конца.
Дальше шло самое страшное — не потому, что происходило что-то громкое или грубое. А потому, что происходило в полной тишине.
Шорох. Щелчки. Скрип кроватных пружин — тихий, осторожный, как будто кто-то двигался очень медленно, чтобы не разбудить. Периодически — дыхание. Чужое. Близкое.
Потом — звук фотоаппарата. Не телефона. Именно фотоаппарата. Я узнала этот сухой, короткий щелчок затвора. У Николая был старый «Олимпус» — он им снимал дома, на даче, на семейных праздниках. Он доставал его каждый раз, когда хотел «снять как надо», а не на телефон.
Щелк. Пауза. Щелк. Пауза. Щелк.
Двенадцать кадров.
Я считала.
Потом Елена:
— Коля, хватит. Уложи нормально.
Шорох — меня одевали обратно. Кровать скрипнула, когда меня приподняли, чтобы продеть руки в рукава. Кто-то возился с пуговицами — долго, неуклюже, не попадая в петли. Поэтому они каждый раз были застёгнуты криво. Поэтому помада была размазана — кто-то стирал её с моего лица, но не до конца.
Потом — шаги. Дверь закрылась.
Тишина.
И через полтора часа — голос Андрея:
— Наташ? Наташ, просыпайся.
Как будто ничего не было. Как будто он только что зашёл и нашёл меня спящей.
Кухня, два часа ночи
Я не стала говорить ему в тот вечер. Не стала спрашивать, не стала кричать. Потому что если я начну — я должна знать, что делать дальше. А я не знала.
Андрей уснул в одиннадцать. Храпел на спине, как обычно. Я лежала рядом и смотрела в потолок до часу. Потом встала, накинула его худи, прошла на кухню. Включила свет над плитой — самый тусклый, чтобы не разбудить.
Налияла чай, который уже остыл. Подогрела в микроволновке. Села за стол.
Передо мной лежал диктофон и телефон. Я переписала запись на телефон. Потом скопировала на флешку. Флешку убрала в карман зимней куртки, которая висела в шкафу в прихожей. На всякий случай.
Потом просто сидела.
В голове всё перемешалось. Кто знал? Андрей — знал или нет? Он каждый раз отводил меня в гостевую. Он каждый раз говорил одно и то же — «уснула», «сахар упал». Он либо был в этом замешан, либо так привык к схеме, что даже не задавал вопросов.
А может, и задавал. Может, давно задал — отцу. И отец ответил то же, что мне: «Ничего страшного, мальчик. Девочка просто устала».
Я не знала.
Зато знала другое: в первое воскресенье следующего месяца меня снова повезут на ужин. И снова Николай положит мне еду. И снова я отключусь. И снова кто-то будет расстёгивать мне блузку и снимать меня на камеру.
Двенадцать кадров. Четыре ужина. Это сорок восемь фотографий.
Меня затошнило. Я успела добежать до раковины.
Собака
В три часа я вышла на балкон подышать. Курить я бросила два года назад, но в тот момент рука сама потянулась — к нему, к сигарете, к чему угодно.
На балконе у нас сидел Барс. Наш пёс. Метис овчарки, которого Андрей подобрал щенком на трассе три года назад — буквально вытащил из придорожной канавы. С тех пор Барс спал где придётся — то на коврике у двери, то на балконе, если было не холодно.
В ту ночь он не спал. Сидел у стеклянной двери и смотрел на меня. Я присела рядом, обняла его за шею. Он ткнулся носом в мою ладонь и тихо заскулил — так, как скулил, когда что-то было не так. Когда Андрей порезал палец на кухне — заскулил. Когда у нас прорвало трубу и вода залила пол — заскулил.
Вот и сейчас — заскулил.
— Я знаю, Барсик. Я знаю.
Посидела так минут десять. Ветер был тёплый, сентябрь всё-таки. Внизу, на детской площадке, кто-то оставил коляску. Странно — три часа ночи, и коляска посреди площадки.
Зазвонил телефон. Мобильный, беззвучный режим, но экран мигал. Мама.
Мама никогда не звонила в три часа ночи. Никогда. Если звонила — значит, что-то случилось.
— Мам?
— Наташенька, ты спишь?
— Нет. Что случилось?
— Ничего-ничего, просто… мне приснилось что-то. Дурной сон. Про тебя. Будто ты в лесу одна идёшь, и вокруг темно. Я проснулась и не могу уснуть. Дай Бог тебе здоровья, дочка.
Она часто видела сны, которые сбывались. Не буквально, но — по смыслу. Папа говорил, что это совпадение. Мама говорила, что это «чуйка».
— Мам, всё нормально. Я дома. Спи.
— Ты звони, если что.
— Хорошо.
Я положила трубку и подумала: если бы я рассказала ей всё прямо сейчас — она бы не заснула до утра. А может, и не на одну ночь. Поэтому я не рассказала.
Барс положил голову мне на колени и закрыл глаза. Я почесала его за ухом.
— Что мне делать, а?
Он, конечно, не ответил.
Следующий шаг
На следующий день я поехала на работу, как обычно. Проверяла отчёты, звонила клиентам, пила кофе из автомата на седьмом этаже. Но в обеденный перерыв не пошла в столовую, а села в машину, открыла браузер и набрала в поиске: «как проверить еду на наличие снотворного».
Оказалось — можно. Лаборатория на Лесной, 14. Анализ пищевых продуктов на содержание психотропных веществ. Цена — восемьсот гривен. Срок — пять рабочих дней.
Я записала адрес.
Дальше я набрала: «что делать если подсыпали снотворное». Вылезла куча статей — одни юридические, какие-то форумы, советы. На одном форуме девушка писала про похожую ситуацию — только у неё был начальник, а не свёкра. Подсыпал в вино на корпоративах. Она потом просыпалась в его машине, и тоже — одежда в беспорядке.
Я читала её пост и думала: вот так же кто-нибудь когда-нибудь будет читать мою историю. И тоже думать — неужели такое бывает?
Бывает. Это была реальная история из жизни, которую я не могла рассказать ни маме, ни подругам, ни тем более — Андрею. Пока не могла.
Но одно я знала точно: в следующее первое воскресенье месяца я поеду на ужин к родителям мужа.
Только в этот раз — с пустым желудком, с включенным диктофоном, и с маленьким пластиковым контейнером, в который я собиралась переложить еду, прежде чем её успеют положить мне на тарелку.
продолжение следует…
