Ночью у мамы
Такси довезло их до маминого подъезда на окраине Белгорода. Юля расплатилась, потрясенными руками сунула мелочь в карман куртки и полезла за ключами. Ключей не было. Она забыла их дома. Дом, который теперь, наверное, уже не её дом.
Пришлось звонить в домофон. Подняла маму с кровати.
— Кто там? — сонный, встревоженный голос.
— Мам, это я. Открой, пожалуйста.
— Юль? Ты чего в такое время? Антошка с тобой?
Юля ничего не ответила. Просто стояла и прижимала к себе спящего сына, который даже во сне цеплялся ручонками за её куртку. Домофон пискнул, дверь щёлкнула.
Лариса Викторовна встретила их в халате, с растрёпанными волосами и испуганными глазами. Увидела дочь — красные, опухшие глаза, мятое платье, ребёнка на руках — и просто молча посторонилась, пропуская внутрь.
— Что случилось? Юля, что случилось? Господи, ты что…
— Потом, мам. Потом. Можно мы у тебя поживём пока?
— Ну конечно, конечно, что за вопрос. Идём, я постелю на диване.
Юля уложила Антошку, накрыла пледом. Тот даже не проснулся. Малыш всегда крепко спал, слава богу. Она постояла над ним, глядя на маленькое лицо с приоткрытым ртом, и вышла на кухню.
Мама уже грела чайник. Сидела за столом, сложив руки, как на допросе. Ждала.
И Юля рассказала. Всё. Про конверт. Про фотографии. Про тест ДНК. Про то, как Вадим от неё отпрянул. Про то, как свекровь стояла над ней с этим бланком и кайфовала от каждой секунды.
Лариса Викторовна слушала молча. Только лицо у неё становилось всё жёстче, и пальцы сжимались в кулаки.
— Она подделала, — наконец сказала мама. Спокойно так, без вопросов. Просто констатировала.
— Мам, я не знаю. Может, и подделала. А может, нет. Может, я что-то пропустила, может…
— Юля. Посмотри на меня. Ты спала с кем-то?
— Нет! Нет, мам, конечно нет!
— Ну вот. Значит, подделала. Вопрос в том, как это доказать и зачем ей это нужно.
Чайник закипел и щёлкнул. Мама налила две кружки. Чай был крепкий, почти чёрный, с мятой. Юля обхватила кружку обеими руками — пальцы не гнулись от холода, хотя на улице было тепло.
— Завтра поедешь в эту лабораторию. Печать — это серьёзно, но если её делали по чужим волосам, можно оспорить. Я поговорю со Зиной, она у нас в поликлинике работает, подскажет, куда идти.
— Мам…
— Не «мам», а давай думать. Ты мне тут не сможешь сесть и расплакаться, у тебя ребёнок на руках. Утром разберёмся. Сейчас ложись, поспи хоть пару часов.
Юля кивнула. Допила чай, уже остывший, невкусный. Пошла в комнату. Легла рядом с Антошкой, укрылась вторым одеялом. Смотрела в потолок. Где-то за стеной негромко работал холодильник. Тикали часы на кухне. Антошка сопел, смешно дёргая ножкой во сне.
Она не заплакала. Слёз не было. Внутри было пусто и гулко, как в пустом гараже.
Утро
Проснулась в шесть. Антошка ещё спал. Мама уже гремела чем-то на кухне. Юля вышла — мама жарила блины, как будто в обычное воскресенье.
— Покормишь его, когда встанет. Я схожу в аптеку, у нас детского нурофена нет, — мама даже не посмотрела на Юлю, сосредоточилась на сковородке. — И не вздумай звонить Вадиму первой. Пусть он подумает. Пусть сам позвонит.
— Он не позвонит, мам.
— Позвонит. Мужик, когда проснётся и протрезвеет, начнёт соображать. Он же тебя пять лет знает. Не может он вот так сразу…
Мама осеклась. Сковородку сняла с огня, поставила на горелку. Села напротив Юли.
— Послушай. Я тебе одну вещь расскажу, ты может не знала. Помнишь, я рассказывала, как дед твой, мой отец, в тайге работал? Геологом?
Юля кивнула. Дед умер давно, она его почти не помнила.
— Вот это была реальная история из жизни, которую не каждому расскажешь. Дед осенью сорок третьего года с экспедицией работал, где-то под Архангельском. Пятеро их было. Заблудились. Компас сломался, рация не работала. Двенадцать дней шли наугад. Это было настоящее выживание в лесу, не какой-нибудь туристический маршрут. Двое из группы потом так и не оправились — ноги отморозили. А дед выжил. И знаешь, кто их спас? Собака. Дедов лайка, Дружок, который с ними пошёл. Он на восьмой день куда-то убежал, они думали — всё, сдох. А он через сутки вернулся. И привёл людей — лесников, с кордона. Вот она, преданность животных. Никто его не учил, сам сообразил.
Юля молчала. Не совсем понимала, к чему мама это рассказывает.
— Я к тому, что люди бывают хуже собак, — мама посмотрела ей прямо в глаза. — Эта твоя Анна Петровна… Она не собака. Собака к человеку привязана, а эта привязана к тому, чтобы всё было по её сцене. Поэтому ты не сдавайся. И не жди, что она подобреет. Она не подобреет. Но и ты не обязана играть по её правилам.
Телефон зазвонил. Юля вздрогнула, посмотрела на экран. Незнакомый номер.
— Алло?
— Юля, здравствуйте. Это Екатерина Сергеевна, я секретарь Николая Петровича. Он просил передать, что хочет с вами поговорить. Лично. Как можно скорее.
Юля растерянно посмотрела на маму.
— Откуда у вас мой номер?
— Вадим дал. Он здесь, у нас в кабинете. Просил передать… — женщина замялась, — просил передать, что он не знает, что думать. Но отец его хочет встретиться с вами отдельно от Анны Петровны.
Юля сжала трубку. Ноги стали ватные.
— Когда?
— Сегодня. В одиннадцать. В офисе. Вы сможете?
— Смогу.
Она положила трубку и секунду стояла неподвижно. Потом села на табуретку. Мама молча налила ей чаю.
— Ну вот. Говорила — позвонит.
— Это не Вадим. Это его отец. Николай Петрович.
Мама подняла брови:
— Юбиляр?
— Да. Хочет встретиться. Без свекрови.
— Ну и иди. Иди и говори как есть. Ничего не выдумывай, не оправдывайся, не плачь. Просто скажи правду. Пусть сам решает, что с этим делать.
Антошка проснулся и сразу захныкал — мокрый, голодный. Юля машинально переодела его, дала блины. Руки действовали, голова работала, а внутри как будто кто-то выключил и включил свет — то темно, то резко ярко.
В девять она уже стояла перед зеркалом в маминой ванной. Пришлось надевать мамину блузку — свою она порвала вчера, когда рвала на себе… нет, не рвала. Просто села на неё в такси, измазала туши слёзами. Мамина блузка была великовата, но чистая, выглаженная. Юля стянула волосы в хвост, посмотрела на себя. Серое лицо, тёмные круги под глазами. Ничего. Живые. Это главное.
Мама упаковала Антошку в коляску и пообещала погулять с ним на площадке у подъезда. Юля вышла на улицу. Утро было солнечное, тёплое, сентябрьское. Деревья уже желтели. Обычный день. Обычный город. А у неё внутри — конец света.
По дороге к офису Смирновых она прокручивала в голове разные варианты разговора. Что скажет. Как посмотрит. Как ответит, если спросят. Мозг цеплялся за детали: печать на бланке, подпись эксперта, адрес лаборатории. Она запомнила название — «Генетик-Тест». Если мама права и тест поддельный, значит, в этой лаборатории либо работают нечистые на руку люди, либо…
Либо всё сложнее, чем кажется.
Она остановилась у дверей офиса. Длинное серое здание на Коммунальной. Стекла зеркальные. Юля последний раз поправила волосы. Вздохнула. И толкнула дверь.
Юля шагнула в прохладу холла, и сразу будто отрезало от улицы: шум города остался где-то снаружи, а тут — тишина, нарушаемая только ровным гулом кондиционера и тихим перестуком каблуков администратора за стойкой.
— Здравствуйте, я к Николаю Петровичу. По приглашению. Меня зовут Юля, — голос прозвучал непривычно сухо, будто не её.
Администратор, молодая девушка с идеально уложенными волосами и строгим костюмом, скользнула по ней взглядом — от помятой блузки до сбитых туфель — и чуть поджала губы. Но тут же натянула улыбку.
— Да, конечно. Проходите, вас ждут. Только паспорт, пожалуйста.
Юля протянула документ, пальцы дрогнули, когда девушка брала его. Всё казалось каким-то слишком официальным, как в кино, где вот-вот скажут: «Вы арестованы».
— Пройдёте прямо, потом налево, кабинет 307. Секретарь вас встретит.
Коридор тянулся бесконечно. На стенах — фотографии в рамах: Николай Петрович с мэром, Николай Петрович на открытии нового цеха, Николай Петрович с какой-то делегацией. Везде он — в центре, спокойный, уверенный, с этой своей фирменной полуулыбкой, от которой у Юли всегда мурашки бежали по спине. Он умел одним взглядом заставить человека почувствовать себя маленьким.
У кабинета 307 стояла та самая Екатерина Сергеевна — невысокая, в сером костюме, с папкой в руках.
— Юля, здравствуйте. Проходите. Николай Петрович уже ждёт. И… не переживайте, он сегодня не кусается, — попыталась она улыбнуться, но вышло натянуто.
Юля кивнула, не зная, что ответить.
Дверь открылась. Кабинет был огромный, с панорамным окном, откуда открывался вид на город — на крыши, на деревья, на кусочек той самой улицы, по которой она только что шла. За массивным столом сидел Николай Петрович. Вадим стоял чуть сбоку, у окна, скрестив руки на груди. Лицо у него было серое, будто он не спал всю ночь.
Николай Петрович кивнул на стул напротив стола.
— Садитесь, Юлия. Спасибо, что пришли.
Юля села, стараясь держать спину ровно, как учила мама: «Если страшно — делай вид, что не страшно. Рано или поздно это станет правдой».
— Вадим, — коротко бросил Николай Петрович, не глядя на сына. — Выйди. Нам нужно поговорить наедине.
Вадим дёрнулся, будто хотел возразить, но передумал. Бросил на Юлю быстрый взгляд — не злой, скорее растерянный — и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.
В кабинете стало тише. Только тикал какой-то прибор на полке — то ли часы, то ли барометр.
— Я не буду ходить вокруг да около, — начал Николай Петрович, сложив руки перед собой. — Мне принесли этот тест. И я вижу, что тут не всё чисто.
Юля сжала пальцы в кулаки под столом, чтобы не тряслись.
— Не всё чисто? — переспросила она. — То есть вы думаете, что он… поддельный?
— Я думаю, что нужно проверить. У меня есть свои люди в этой сфере. Лаборатория «Генетик-Тест» — не самая крупная. И не самая прозрачная. Я уже запросил у них копию документации по этому анализу. Посмотрим, кто ставил подпись, кто принимал биоматериал.
Юля почувствовала, как внутри что-то шевельнулось — не надежда, нет, скорее облегчение от того, что кто-то наконец взялся за это всерьёз.
— А если… если там всё правильно? — тихо спросила она. — Если это правда?
Николай Петрович посмотрел на неё внимательно, долго, так, что Юля чуть не отвернулась. Но удержалась.
— Тогда мы будем разбираться с правдой, — спокойно ответил он. — Но я хочу знать, что это именно правда, а не чья-то игра. И ещё я хочу знать, кто эту игру затеял.
Он помолчал, потом чуть наклонился вперёд.
— Юля, я знаю свою бывшую жену. Анну Петровну. Она… сложный человек. И у неё свои представления о том, как должна выглядеть наша семья. Иногда эти представления идут вразрез с реальностью.
Юля вдруг вспомнила мамины слова: «Люди бывают хуже собак». И поняла, что Николай Петрович, при всей своей строгости, сейчас как будто на её стороне.
— Вы думаете, это она? — спросила Юля.
— Я ничего не думаю, пока не увижу факты, — отрезал он. — Но вероятность высока. У неё были контакты в этой лаборатории. Я проверял.
Он открыл папку, лежавшую перед ним, достал лист бумаги и протянул Юле.
— Вот копия направления на анализ. Посмотрите внимательно. Это ваша подпись?
Юля взяла лист, поднесла ближе. Строчки плясали перед глазами, но подпись… подпись была похожа на её, но не её. Будто кто-то старательно копировал, но чуть промахнулся — петля у буквы «Ю» была не такая, как она обычно писала.
— Это не я, — сказала Юля твёрдо. — Я такого не подписывала.
Николай Петрович кивнул, будто именно этого и ждал.
— Хорошо. Этого достаточно, чтобы начать официальную проверку. Я подключу юриста. И мы добьёмся аннулирования этого теста.
Юля выдохнула. Впервые за последние сутки ей показалось, что земля перестала уходить из-под ног.
