В коридоре перинатального центра
Мирон стоял, вцепившись в подоконник. За окном моросил ноябрьский дождь, по стеклу ползли капли, а он всё не мог заставить себя повернуться к врачу.
— Тройня, — повторил акушер. — Два мальчика и девочка. Все здоровы, но дети недоношенные, недель на тридцать четыре. Сейчас в кювезах, под наблюдением.
— Тройня, — Мирон произнёс это так, будто пробовал слово на вкус. — Я платил за одного.
Врач пожал плечами:
— Так бывает. ЭКО, подсадка трёх эмбрионов. Прижились все.
Мирон наконец обернулся. Лицо у него было серое, как его пальто. Он достал телефон, набрал номер, коротко бросил в трубку:
— Юрист. Срочно.
И ушёл. Даже не спросил, в какой палате Наталья.
Палата номер шесть
Наталья лежала на боку, лицом к стене. Спина болела, грудь наливалась тяжестью, а в голове всё ещё звенело от криков и яркого света. Медсестра принесла чай в пластиковом стаканчике, поставила на тумбочку, сказала:
— Молоко придёт — сцеживай. Детей кормить не будешь, но грудь разгружать надо.
Наталья кивнула, не оборачиваясь. Чай остыл. Она смотрела на трещину в стене — тонкую, как волосок, — и считала минуты между каплями из протекающего крана в углу.
Телефон завибрировал. Мама. Наталья сбросила. Потом ещё раз. На третий раз ответила.
— Наташенька, как ты? — голос у мамы был бодрый, послеоперационный. — Мне медсестра сказала, ты в декрете. Что ж ты молчала? Я уж думала, ты на работе.
— В декрете, мам. Потом расскажу. Всё хорошо.
— А кто отец-то? Ты хоть скажи, я же волнуюсь.
Наталья закрыла глаза. В трубке шуршало, мама ждала.
— Потом, мам. Правда. Я устала.
Она отключилась и сунула телефон под подушку. За стеной заплакал ребёнок — тонко, требовательно. Наталья вздрогнула. Потом ещё один. И ещё. Три голоса, сплетаясь, заполнили коридор.
Разговор в машине
Через два дня Мирон приехал. Не в палату — вызвал Наталью в холл, вниз. Она спустилась в халате и тапках, еле передвигая ноги. Он стоял у выхода, держал портфель обеими руками, как щит.
— Тройня, — сказал он вместо приветствия. — Это меняет дело.
Наталья молчала.
— Контракт был на одного ребёнка. Ты подписала. Я оплатил операцию твоей матери, квартиру, врачей. Всё, что обещал. Но трое — это не по договору.
— И что теперь? — голос у неё сел. — Обратно засунуть?
Мирон поморщился.
— Не паясничай. Я предлагаю вариант. Ты забираешь одного. Любого. Остальных я забираю себе. Доплачу сверху. Пять миллионов. И разойдёмся.
Наталья смотрела на его пальто. Пуговицы блестели, как маленькие зеркала. В одном из них отражалась она — бледная, с растрёпанными волосами, в больничных тапках.
— Я их видела, — сказала она тихо. — Всех троих. Они в кювезах лежат. Мальчики в синих шапочках, девочка в розовой.
— Это эмоции. Пройдёт.
— Вы их видели?
Мирон отвёл взгляд.
— Нет. И не планирую до выписки. Юристы всё оформят.
Наталья повернулась и пошла к лифту. Он крикнул вслед:
— Я даю тебе неделю! Потом условия изменятся!
Двери лифта закрылись.
Ночь
В палате пахло хлоркой и чем-то кислым. Наталья лежала без сна. Телефон светился — она гуглила «тройня ЭКО последствия», «как отказаться от ребёнка в роддоме», «суррогатное материнство тройня закон».
Везде было одно и то же: она обязана передать всех троих. По контракту. Иначе — штраф, суд, долговая яма. Мамина операция уже была оплачена, но если Мирон подаст в суд, он может потребовать деньги обратно. И мама узнает. И тогда…
Наталья натянула одеяло до подбородка. За стеной снова запищал монитор. Потом детский плач — уже не такой пронзительный, скорее усталый.
Она встала, накинула халат и вышла в коридор. Сестра на посту дремала над журналом. Наталья прошла мимо, толкнула дверь в отделение недоношенных.
Три кювеза стояли в ряд. В первом спал мальчик — маленький, красный, с приклеенными датчиками на груди. Во втором — девочка, она сосала палец во сне. В третьем — ещё один мальчик, он не спал. Лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок.
Наталья прижала ладонь к пластиковому колпаку. Мальчик моргнул.
— Ну привет, — прошептала она. — Ты чего не спишь?
Он зевнул. Крошечный, беззащитный.
Наталья стояла так, наверное, час. Потом вернулась в палату и достала из тумбочки обгрызенную ручку. Нашла в телефоне номер Мирона.
«Я подумаю. Но не неделю. Месяц. И я хочу их видеть. Каждый день».
Ответ пришёл через пять минут:
«Три дня. Дальше — суд».
Григорий
Утром пришла мама. Не одна — с соседом по палате, Григорием. Мужик лет шестидесяти, в кожаной куртке, с бородой. Он нёс сумку с апельсинами и вид имел такой, будто его сюда притащили силой.
— Вот, познакомились в коридоре, — мама села на табурет, тяжело дыша. — Григорий Петрович, тоже с операции. Он мне помог до такси дойти. Я и говорю — пойдём, дочку проведаем.
Григорий поставил апельсины на тумбочку, огляделся. На столе лежал контракт — тот самый, с подписями. Мама потянулась за ним.
— Это что?
Наталья перехватила бумаги.
— Договор на работу. Ничего интересного.
Мама не поверила, но промолчала. Григорий смотрел в окно. Дождь кончился, но небо было серое, как старый асфальт.
— Тройня, значит, — сказал он вдруг. — Это ж надо.
Наталья вздрогнула.
— Вы откуда знаете?
— Так весь роддом гудит. Санитарки языками чешут. Миллионер, тройня, скандал. Кто отец-то?
— Григорий Петрович, — мама укоризненно покачала головой. — Не лезьте.
— А что такого? Я ж не для себя спрашиваю. Просто это ж реальная история из жизни, которую не расскажешь первому встречному. Вот я, например, в своё время тоже думал, что всё под контролем. А потом — раз, и в тайге без спичек.
Мама заинтересовалась:
— Это когда вы с медведем встретились?
— Ага. Я тогда в заповеднике работал, егерем. И вот иду я как-то по тропе, а навстречу — медведь. Шатун. Голодный, злой. И до деревни двадцать километров. Вот это было выживание в лесу, я вам скажу. Ни ружья, ни рации. Только нож и коробок спичек.
Наталья слушала вполуха. Она смотрела на апельсины — оранжевые, яркие, единственное цветное пятно в палате.
— И как вы спаслись? — спросила мама.
— Да никак. Медведь ушёл. Сам. Постоял, посмотрел на меня и ушёл. А я потом три дня из леса выбирался. Без воды, без еды. Думал, всё. Но выжил. И знаешь, что мне помогло?
— Что?
— Собака. Я её в деревне оставил. А она сорвалась с цепи и по следу пошла. Нашла меня на третий день. Вот это преданность животных. Никогда бы не поверил, если бы сам не пережил.
Он замолчал. В коридоре снова запищал монитор.
— Вы к детям-то ходите? — спросил Григорий.
Наталья кивнула.
— Хожу.
— Ну и правильно. А то эти, богатые, они думают, что всё можно купить. А детей нельзя. Дети — они не товар.
Мама посмотрела на Наталью. Наталья — на контракт в её руках. За окном снова начался дождь.
Вечер
Мирон позвонил в шесть. Наталья стояла у окна, смотрела, как капли стекают по стеклу.
— Ты решила? — спросил он без предисловий.
— Я хочу их оставить. Всех троих.
Пауза. Долгая. Наталья слышала, как он дышит — ровно, спокойно. Как человек, который никогда не нервничает.
— Ты не можешь.
— Могу. Отдам вам деньги. По частям. Работать буду. Маме скажу, что нашла спонсора. Она не узнает.
— Ты не понимаешь, во что ввязываешься. Тройня — это не одна зарплата медсестры. Это три жизни. Три образования. Три квартиры. Ты не потянешь.
— Потяну.
— Нет.
Он сказал это так, будто ставил точку. Наталья сжала телефон так, что побелели пальцы.
— Тогда я расскажу прессе. Про контракт. Про ЭКО. Про то, как вы покупаете детей.
Тишина. Потом Мирон засмеялся. Коротко, без веселья.
— Ты думаешь, я не готов к этому? У меня юристы. У меня связи. Ты — никто. Санитарка с обгрызенной ручкой. Против тебя — система.
— Я не одна.
Она сама не поняла, откуда это взялось. Мирон замолчал.
— Что?
— Я не одна, — повторила Наталья. — У меня мама. У меня сосед по палате, Григорий. Он егерь. Он знает, как выживать. И он сказал, что дети — не товар.
— Какой ещё Григорий?
— Неважно. Я вам позвоню. Завтра.
Она сбросила вызов. За стеной заплакал один ребёнок, потом второй, потом третий. Наталья прижала ладонь к холодному стеклу.
Три голоса. Три жизни. Она ещё не знала, что будет делать. Но впервые за долгое время ей не было страшно.
Утро. Молоко и бумаги
Наталья проснулась в пять. Грудь горела, простыня под ней была мокрая. Она села на кровати, прислушалась. В коридоре гудели лампы, где-то капала вода. За стеной тихо — дети спали.
Медсестра принесла молокоотсос, поставила на тумбочку, буркнула:
— Двадцать минут, не больше. Потом в столовую, завтрак до восьми.
Наталья кивнула. Аппарат жужжал, тянул, было больно и неловко. Она смотрела на свои руки — красные, с обкусанными ногтями. Раньше она этими руками мыла полы в коридорах. Теперь они держали бутылочки с молозивом — жёлтым, густым, как мёд.
В дверь постучали. Не мама. Женщина в сером костюме, с папкой. Туфли на каблуках цокали по линолеуму.
— Наталья Сергеевна? Я юрист Мирона Аркадьевича. Ольга.
Она не стала садиться. Открыла папку, достала лист.
— Вы ознакомились с условиями? Мы готовы обсудить компромисс. Вы отдаёте всех троих, мы увеличиваем сумму до двадцати пяти миллионов. Плюс квартира в городе. Плюс ежемесячное содержание вашей матери.
Наталья выключила молокоотсос. В комнате стало тихо.
— Я не отдам.
Ольга посмотрела на неё как на ошибку в договоре.
— Это не вопрос желания. Это вопрос права. Контракт составлен так, что дети — собственность заказчика. Вы — исполнитель. Если вы откажетесь, мы подадим в суд. Вы знаете, что будет с вашей матерью? Её операция — это подарок. Подарки можно отозвать.
— Уходите.
— Я вернусь с повесткой.
Ольга вышла, стуча каблуками. Наталья сидела, держа в руках бутылочку. Молоко капало на халат. Она не вытирала.
Мама и Григорий
Мама пришла к обеду. Одна. Григорий остался в коридоре — сказал, что не хочет мешать. Но дверь была приоткрыта, и Наталья видела его спину в кожаной куртке.
— Наташ, — мама села на край кровати, — ты мне скажи. Что происходит? Мне медсестра сказала, к тебе юрист приходила. Какая-то Ольга. Ты вляпалась во что-то?
Наталья смотрела в окно. Дождь кончился, но небо было белое.
— Мам, я потом. Честно.
— Потом — это когда? Ты в роддоме, у тебя тройня. Я узнаю об этом от соседки по палате. Ты скрываешь что-то. Я же вижу.
— Ничего я не скрываю.
— Врёшь.
Мама встала, подошла к тумбочке, открыла ящик. Там лежал контракт. Наталья не успела перехватить.
Мама читала медленно, шевеля губами. Потом подняла глаза.
— Это что? Ты продала детей?
— Не продала. Это… суррогатное. Я подписала до беременности. Один ребёнок. А получилось трое. Он хочет всех.
Мама опустилась на табурет. Руки у неё тряслись.
— Ты почему мне не сказала?
— А что бы ты сделала? У тебя операция. Четыре миллиона. Я бы где их взяла?
— Я бы умерла. Лучше бы умерла.
— Мам.
— Не называй меня так.
Она вышла. Григорий в коридоре поднялся, хотел что-то сказать, но мама махнула рукой и пошла к лифту. Он заглянул в палату.
— Ну ты и влипла, дочка.
Наталья засмеялась. Слишком громко. Потом заплакала. Григорий стоял, переминаясь.
— Ладно. Я пойду. Если что — я в шестой палате, у окна. Приходи. Чай есть.
Вечерний обход
После обеда пришёл врач. Молодой, в очках, с планшетом.
— Дети набирают вес. Мальчики — по два двести, девочка — тысяча девятьсот. Через неделю выпишем, если всё так пойдёт.
— А если не так?
— Тогда оставим. Но вы не переживайте. Тройня — это не приговор. Просто тяжело.
— Мне бы не тяжело, а чтобы их не забрали.
Врач поднял брови.
— В смысле?
— Ни в чём. Спасибо.
Он ушёл. Наталья накинула халат и пошла в отделение недоношенных. Там было тепло, пахло молоком и спиртом. Медсестра кивнула, пропустила.
Три кювеза. Мальчики спали. Девочка не спала. Она лежала с открытыми глазами и смотрела на Наталью. Розовая шапочка сползла на бок.
Наталья прижала палец к пластику. Девочка моргнула.
— Ну привет, — прошептала Наталья. — Ты чего не спишь? Всё смотришь?
Девочка зевнула. Крошечная, беззащитная.
— Я тебя не отдам, — сказала Наталья. — Слышишь? Никого не отдам.
За спиной кто-то кашлянул. Она обернулась.
Мирон стоял у двери. Без пальто, в костюме. В руках — пакет с пелёнками.
— Я не знал, что здесь можно стоять, — сказал он. — Мне сказали, что посещение до шести.
— Сейчас шесть.
— Значит, я успел.
Он подошёл к кювезам. Долго смотрел. На мальчиков. На девочку. Та снова сосала палец.
— Она на меня смотрит, — сказал он тихо.
— Она всех смотрит. Ей три дня.
Мирон положил пакет на стол. Потом достал телефон, набрал номер.
— Ольга? Отменить иск. Да. И контракт. Всё. Я перезвоню.
Он убрал телефон. Наталья стояла, не дыша.
— Я не отдам девочку, — сказала она. — И мальчиков.
— Я знаю.
— И денег ваших не возьму.
— Я знаю.
Он смотрел на кювезы. Лицо у него было другое — не серое, а какое-то помятое, как будто он не спал неделю.
— У меня жена ушла, — сказал он вдруг. — Пять лет назад. Сказала, что я пустой. Что у меня внутри только деньги. Я тогда подумал — ну и ладно. А теперь смотрю на них. И не понимаю.
— Чего?
— Почему я не чувствую ничего. Должен, а не чувствую.
Наталья не ответила. Девочка заплакала. Медсестра подошла, проверила датчики.
— Всё нормально, — сказала она. — Просто есть хочет.
Мирон повернулся и пошёл к выходу. У двери остановился.
— Я оплачу всё. Роды, палату, квартиру. Не в счёт контракта. Просто так.
— Мне не нужно.
— Я знаю. Но я всё равно оплачу.
Он вышел. Наталья осталась стоять. Девочка плакала, мальчики спали. За окном стемнело.
Ночной звонок
В полночь зазвонил телефон. Наталья схватила — думала, мама. Но номер был незнакомый.
— Наталья? — голос женский, незнакомый. — Это Ольга. Юрист Мирона Аркадьевича. Он просил передать, что завтра привезёт документы. Об отказе от всех прав. Вы должны подписать.
— Каких прав?
— На детей. Он отказывается от них. Полностью. Вы остаётесь одна. С тремя.
Наталья молчала. В трубке шуршало.
— Алло? Вы слышите?
— Слышу.
— Он также просил передать, что это не обсуждается.
Ольга отключилась. Наталья положила телефон на тумбочку. За стеной заплакал ребёнок. Потом второй. Потом третий.
Она встала, накинула халат и пошла в коридор. Мимо поста, мимо спящей медсестры, к двери с табличкой «Недоношенные».
Три голоса. Три жизни. Она осталась одна.
